Се Ляню нравилось просыпаться в его объятиях, а Хуа Чэну нравилось засыпать рядом с ним. Но сегодня он вернулся поздно, позже обычного, и Се Лянь уже успел уснуть, вымотавшись после работы в деревне. Хуа Чэн укрыл его, зажёг свечу, сел рядом — и просто не смог отвести от него взгляда.

Се Лянь в очередной раз заливается краской — из-за него вода в купальне выкипела наполовину.

— Сань Лан, — невыносимая ласка топила, — ты не забыл, о чём я просил? Хуа Чэн сглотнул. Он не забыл. — Гэгэ просил звать его по имени, — ответил он, пользуясь небольшой передышкой. // Хуа Чэн готов пойти на всё, чтобы сделать Его Высочеству хорошо. Даже если это не всегда легко даётся.

для Се Ляня их отношения были спокойной равнинной рекой, уверенно текущей вперед, собирая в себя ручьи и притоки, становясь увереннее и ровнее. Ну да, ну да... Или 10+ страниц целомудренной паники Его Высочества

— Гэгэ, не закрывай глаза.

(продолжение 121 главы) - Гэгэ, - шепчет Хуа Чэн с тревогой. - С тобой все в порядке? Ты поранился? "Если бы всё было так просто", - думает Се Лянь слегка истерично.

Хуа Чэн всегда сдерживает обещания.

«Гэгэ, позволь мне стать твоим слугой». Может ли Се Лянь отказать своему самому преданному верующему?

Хуа Чэн ведёт себя странно, и Се Лянь не может понять почему.

Во время игры в кости с Хуа Чэном Се Лянь ставит на кон не маньтоу, а себя.

Хуа Чэн и представить раньше не смел, что утро может быть таким добрым.

Сжимая в судорожно дрожащих пальцах простынь, Се Лянь предпринимал жалкие попытки уползти на одних лишь руках. С пеленой перед глазами принц всё-таки уловил сияние серебристой бабочки, так бесстыдно порхающей прямо перед ним. – Предательница! – прошипел он, до боли прикусывая губу. – О? У гэгэ ещё есть силы говорить? – насмешливый голос послышался прямо над ухом, а Се Лянь был вновь притянут назад. – Тогда мне стоит стараться лучше.

Хуа Чэн довёл своим литературным талантом тридцать четыре Небожителя. Тридцать три — до полного уничтожения их репутации и самооценки, и лишь одного — до краснеющих кончиков ушей и жара в теле.

— Гэгэ уже догадался? — спрашивает Хуа Чэн. — В Му Цине есть то, что отличает его от нас троих, — объясняет Се Лянь. — Что-то общее с теми молодыми неженатыми жителями деревни, которые пропали без вести и бродячими заклинателями... — Девственность, — догадывается Фэн Синь до того, как он заканчивает говорить.

Се Лянь очень-очень хочет Саньлану всецело принадлежать, а тот не хочет. Или боится? А может быть... сдерживается? А потом Се Лянь сам просит: «Покажи, что я принадлежу тебе» — и они наконец делятся своими желаниями, и после никто из них не боится называть другого «мой».

Эмин — очень нежный и чувствительный меч, которому нужно много любви и внимания от одного-единственного подходящего человека. Хуа Чэн — очень нежный и чувствительный демон, которому нужно много любви и внимания от одного-единственного подходящего человека. Се Лянь очень подходит на эту роль и очень, очень занят.

Се Лянь не планировал торопить события в их с Сань Ланом личной жизни, но случаются и непредвиденные ситуации. Например, неопознанные демоны-юноши, находящиеся слишком близко к Хуа Чэну.

Се Лянь знал, что его день рождения приходится в то время года, когда жара настолько сильна, что одежда липнет к телу, а небо становится бледно-голубым, но он давно забыл конкретную дату. Такие вещи, как возраст и дни рождения, кажутся банальными перед лицом бессмертия. Когда жизнь долго тянется и бесконечно продолжается, кажется бессмысленным следить за временем. Итак, Се Лянь не празднует свой день рождения. И тут появляется Хуа Чэн. Естественно, он все меняет.

Се Лянь заключает спор с Хуа Чэном, что тот не узнает его до конца дня. Однако не проходит много времени, как он слышит знакомый голос за спиной: «Господин».

В объятиях своего возлюбленнего он может обнажить свое сердце, он может показать свою душу, Хуа Чэн может быть слабым и неуверенным, и его все равно будут любить и лелеять. И это все, что ему нужно, чтобы обрести покой, когда он закрывает глаза по ночам, когда оба лежат в постели в объятиях друг друга.