По пятнам на скатерти он мог посчитать, сколько раз она злилась за вечер. По пятнам на коленях — сколько раз ей было по-настоящему вкусно. По пятнам на лодыжках — как сильно отекли ноги. Но если язык столовых пятен и так предназначен был только для двоих, язык врачебных и вовсе свидетелей не терпел.

Порой всё, что о ней напоминало, теряло краски. Порой, наоборот, становилось кислотно-ярким. Правда была где-то между, но Келус не хотел размышлять.

Бутхилл не мог отрицать, что путешествовать с женщиной накладывает на него самого некоторые обязательства касаемо её благополучия. По поводу некоторых обстоятельств такого сожительства Робин расстраивалась особенно сильно. Раз в месяц — катастрофически сильно.

Дома всегда пахло начищенными, намытыми коврами: тяжёлая, с ног сшибающая отдушка. Бутхилл был тяжёл и сшибал по-своему — бескомпромиссно, грубо, лицом вниз. Да и пах он нефтью и сигаретами. Лучше, чем любой запах, что украдкой вспоминались Робин.

Ребёнок с профессией воина мог удивить, рассмешить, восхитить. Расстраивать он тоже умел, пусть и ничего для этого не делал.

Бумага была материалом для самых ценных вещей. На ней печатали документы, книги и фотографии, чертили выкройки и рисовали каракули, в неё заворачивали подарки и цветы, но было и ещё кое-что, не менее для Март важное: из неё делали маленькие бумажные стаканчики.

Стоило однажды передать ей бразды правления разумом, и сомневаться больше никогда не пришлось.

Ему, наверное, мерещилось, но белая простынь и впрямь напоминала заснеженное поле.

Пока одна внушала, что лучший путь здесь — «режь себя», другая выбирала «режь других». Блэйд монету не подкидывал, чтоб выбрать только одну сторону. В любом случае, она просто упала бы на ребро.

Собака считала воробьёв, воробьи считали крошки, Цзинлю считала, сколько ещё осталось терпения. Считать она должна была махи мечом, но судьба распорядилась иначе. Собака проводила её взглядом, по-человечьи наклонив морду, а вот воробьям было совершенно всё равно. Их больше интересовали крошки.

Допросы порядком измучили её: газет с Лофу она ждала, как благословения. Кроме газет с Лофу пришёл и ящик. Подарок внутри хоть и оказался вскрыт, менее ценным от того не стал.

Он ждал, что сожаления она сорвёт, как мандариновую шкурку, но они оказались внутри.

Запах пороха на одежде и обветренные губы были её любимыми атрибутами праздников.

Невинный, нежный, слепой до всякого зла. Боящийся коснуться чужой ноши — Аглая грезила, что разрешит себе любить, когда опасность минует век Охемы. Возжелав любви, она ослепла окончательно и не увидела главного: ягнёнок пах тёплым молоком, но при удобном случае принимался лакать кровь.

Рано или поздно путь златиусов заводит их в мастерскую Аглаи: последний перед ритуалом день Фаенон потратил на церемониальные одежды. Одежда должна была то ли снять, то ли повесить гнёт судьбы. Аглая судьбу не терпела — дырявила острой иглой и все изорванные сомнения сшивала в одно полотно. Предположим, Фаенон с самого начала догадывался, к чему всё идёт: знал, старательно скрывал и слушался Аглаю. До поры до времени.

Безобразно малое теперь значило безобразно большое.

Симуляция по своей сути есть бесконечный шанс на счастье.

Прежде Скрюллум никогда не делал выводов, связанных с психикой Герты.

Ключ лёг в руку памятью о том дне, когда она обрела свободу, и пусть тюрьма осталась за спиной, дороги в будущее ещё не появилось. Цзинлю не знала, куда идти, и пошла наугад, как умела и всегда шла: вперёд и не думая обернуться.

Как бы Фаенон ни просил критики, она хотела дать её не всем.