Он замечает, что постепенно привыкает к Сынмину. Не просто как к коллеге, другу или человеку, постоянно находящемуся рядом. Он привыкает к Сынмину как к чему-то своему, чему-то, что принадлежит только ему и никому больше. Между ними есть тайна, грязный секрет, и несмотря на разницу в чувствах, этим секретом они упиваются с одинаковой страстью.

Это было слишком. Наверное. Хотя Сынмин был фактически у себя дома, причем один, все остальные жители его общаги где-то отсутствовали. Поэтому, с одной стороны, Сынмин, не зная, что Чанбин придет сюда, вполне мог расхаживать по общаге хоть голышом, с другой – это совершенно не было похоже на Сынмина.

А потом Чанбин кладет ему подбородок на плечо, щекоча кожу шеи и щек растрепанными волосами. Сынмин замирает, а потом расслабляется в чужих руках. Они оплетены друг другом, запутаны, сжаты, одни на берегу моря на краю Вселенной. Сынмину иногда кажется, что он тонет, и иногда кажется, что тонет не один.

Сынмин смотрит на текст новой песни, и в голове взрываются фейерверки, а уши закладывает от стучащей набатом крови. - Но она же буквально о… - О парне, от которого лучше держаться подальше? Да, согласен, но это же не первая наша песня, воспевающая мудака. Да и стэй нравится такое. Всем нравятся плохие парни и красные флаги. К сожалению. «О нас», - мысленно договаривает Сынмин.

На коленях стоит не очередной мальчик на ночь, а сам Ким Сынмин. С взъерошенными волосами, от крепкой руки Чанбина, которая только что сжимала их. С припухшими губами, от того что его рот, только что, трахали резиновым членом. С почти высохшими следами собственной слюны, в особенности на груди, оставшимися от того же резинового члена. С давно вставшим до боли членом, который достаточно сильно натягивал ткань белья. А сзади, так же на коленях, практически в притык, сидит Со Чанбин.

- Знаешь, что самое паршивое? - хрипло выдохнул Ли. - Я постоянно замечаю, как ты облизываешь губы на совещаниях.

Что будет, если написать парню, который тебя ненавидит, что любишь его? Джисон решил проверить. Просто по приколу. Обычно ведь гомофобы, вроде Минхо, остаются гомофобами, а не признаются в ответных чувствах тому, кого преследуют. Так ведь? — Я тоже… тоже люблю тебя, — всплывает ответ Минхо. — Вот же блять, — про себя нервно шепчет Джисон.

Бан Чан и Чонин, будучи айдолами в одной компании, никогда не ладили, поэтому было очень странно, что старший внезапно решил утешить младшего в трудную минуту, заодно сделав пару неожиданных признаний.

Джисон, чьи первые отношения были болезненными, не бросает попытки найти настоящую любовь, вновь ошибается, но может он не там ищет? Или ему вовсе не нужно искать. Всему когда-то приходит конец, который может стать началом чего-то нового или раз и навсегда завершить начатое. Или Джисон и Минхо лучшие друзья, которые живут вместе, постепенно осознают, что их чувства немного недружеские. Просто они настолько привыкли друг к другу, что это стало незаметным.

— Выкинь его со склона, — говорит Джисон, подтягивая колени к груди. — Ты предлагаешь мне выкинуть с горы кольцо за восемь миллионов вон? — уточняет Минхо. — Да. Слышал, это дарит чувство освобождения, и всё такое. — Ты чокнутый. // Или: Минхо зовёт Джисона в путешествие на Чеджу — туда, где ещё две недели назад планировал сделать своей девушке предложение.

— давай поспорим, что если сегодня ты предпримешь хоть малейшую попытку признаться, то он ответит тем же? шестое чувство сынмина и сестра оказались правы. но чанбин начал действовать первым.

— Твои выходки переходят все границы, — дверь с глухим стуком врезается в стену, впуская в помещение сначала злющего как черт Хана, а сразу за ним и его хёна, — я уже даже не понимаю, для кого ты стараешься - для них или для себя? Ап! — прерывает он одной поднятой рукой собеседника, —можешь не сомневаться, даже если бы мне нравилось, ты бы и звука в подтверждение этого не получил, Хён. Прекращай уже льстить себе, а то твое эго сталкивает меня со сцены. — То есть ты готов поспорить?

Интересно, как бы отреагировал Сыну, если бы узнал, что его обожаемый парень мечтает засунуть член в его младшего брата?

— Серьезно? Ты что, правда не заметил, что я не ношу брекеты? — Ну, я не обращал внимания! Мало ли что у тебя там. Ты вообще мне в штаны полез прям перед камерами, я же ничего тебе не говорю.

— Скажи, что это неправда… — Ничего неправда, — ответил он. — Тогда посмотри мне в глаза и скажи, что ты больше меня не любишь. Молчание повисло между ними, длинное, болезненное, вязкое, звенящее. И в этом молчании Чонгук собрал в одну фразу целую зловонную кучу лжи, которая может убить своим смрадом за секунду, и выдохнул: — Я не люблю тебя, Чимин. https://vm.tiktok.com/ZMAjsKj5d/ https://vm.tiktok.com/ZMSV6ygou/

— А если серьезно, а кто-нибудь на самом деле хотел бы быть омегой? И вдруг тишина наступает во второй раз, причем гробовая, когда Сынмин молча поднимает руку вверх, не отрываясь от экрана своего телефона.

Чанбин отрицал все примерно с тем же успехом, с которым совсем маленькие детки отрицают признаки диатеза, вымаливая лишнюю плитку шоколада – звучат убедительно, глаза серьезные, а по щекам все равно сыпь и краснота расползаются. Вот так и Чанбин. Звучал убедительно, говоря самому себе, что мысли его – бредятина полная, что смотрит он на Сынмина не чаще, чем на всех остальных, и ущипнуть его хочется вовсе не для того, чтобы просто так коснуться. А сердце все равно раз за разом отбивало чечетку.

– Я тебе совсем не нравлюсь? Я не потребую от тебя ничего. Просто закрой глаза, если хочешь, и представь, что я девчонка, которая решила помочь тебе снять напряжение. Можешь смотреть на мою розовую челку, чтобы было легче представлять. //Сынмин девственник, и он предлагает Чанбину с ним переспать.

Планы на праздники рушатся на глазах — особенно когда бывший делает предложение новому парню — и Джисону остаётся лишь надеяться на спасение. И оно приходит в виде Ли Минхо, давнего знакомого, который вдруг предлагает сыграть роль его «парня под прикрытием». Это должно было быть лёгкой ложью, временным укрытием от неловкости. Но праздничное притворство обернулось чем-то гораздо большим: чувства стали теплее, взгляды — дольше, а Рождество неожиданно превратилось в точку отсчёта новой истории.