Борису нравилось касаться меня везде и всюду, дразнить, он наслаждался моей дрожью и не скрывал это, превращая каждый совместный выход в свет в сущую пытку. Он и не подозревал, что в один момент все может поменяться.

о дыме, созвездиях и шелке.

“Нюкта, Нотт, Noch — все они наши, Поттер!” — было послезакатным гимном Бориса и Тео. В сумраке произошло то, о чём наутро они молчали.

Борис смотрит на него в упор, некомфортно долго, поджав губы. Тео хочется встать и одеться, но он даже не видит, где его одежда - на полу, прекрасно, - и это тоже не по правилам. Он оставался один, в холодной постели и компании аспирина, приходить в себя и забывать.

Официант стоит над столом — чёрные кудри обрамляют лицо, левая рука заложена за спину театрально-игривым жестом, — и наливает из высоко поднятой бутыли вино в фужер. Какие времена, такой и Дионис. [сборник драбблов]

кто-то стоял надо мной, высокий, в темном бомбере, на ногах берцы, в руке арматура. Тони и его дружки что-то огрызались еще, я не слушал, я лежал затылком на мокром асфальте, силясь разглядеть хоть что-то в темноте и потоках воды, голова кружилась. ко мне наклонились. бледное лицо, брови-галки, демонические глаза. - Борис?.. - привет, Поттер.

POV Бориса. Антверпен и пенициллин, Лас-Вегас и бассейн. Boxing Day in Antwerp involving neither party nor escort service, but canned soup, a penicillin injection, and some old movies on Boris’s couch. "Если ничего не сделать сейчас - он отступит. Мы выпьем пива, посмотрим эти сраные фильмы. Он вернется в Нью-Йорк, женится на блондиночке, или трахнет рыжулю, будет ходить весь такой непроницаемый и серьезный, в своих сшитых на заказ костюмчиках, и его больше не поймаешь, улетела птичка".

Борис не слишком изменился с их последней встречи: всё те же поблескивающие чёрные глаза, изгиб рта в циничной ухмылке и спадающие на лицо волосы. Во многих смыслах Тео казалось, будто эти полтора года были лишь сном, и к нему только пришло осознание, что Борис здесь, рядом.

– Если честно, Поттер, я тогда чуть не поехал, когда ты свалил, – начал он, устремив пьяный взгляд в потолок. – Всё как-то знаешь, само собой стало бесцветным и бессмысленным. – А как же Котку? – я прилёг рядом с ним, так как голова сама норовила расположиться на чём-нибудь мягком. – Да что с неё, с этой Котку? Я ведь с ней тусил, чтобы по большей степени тебя позлить. [альтернативный вариант первой встречи Бориса и Тео в Нью-Йорке].

Борис смотрит на иглу. Я смотрю на Бориса.

Борис и Тео после всех событий проводят время в Антверпене, Борис рассказывает про свои татуировки.

я нашел его в феврале спустя три года после Амстердама.

— Сколько еще ночей ты не помнишь? — спрашивает Борис и наклоняется так близко, что его горячее дыхание опаляет кожу. И все снова как тогда в Вегасе: руками по телу, грубо, быстро, в пьяном дурмане и тусклом свете, сочившемся из прихожей, словно так и было нужно.

Мне хотелось забрать его себе, написать на нем, что он мой, мой, я хочу выцарапать свои инициалы на его бледной коже. Мне хотелось его рядом, любого, пьяного, под наркотой, трезвого, голого, одетого, в крови, чистого, глупого, раздражающего, болтающего о политике и о том, какие мы, американцы, конченные. Я просто хочу его рядом. Как раньше.

То, что было в Вегасе, останется в Вегасе.

Правда в том, что продолжать так больше Тео не мог. Быть в непонятном переходном статусе отношений: вы вроде спите вместе, вместе проводите время, как нормальная пара, но «парой» себя не зовёте, и вообще вы просто друзья с общей травмой. Видитесь раз в месяц, если повезёт. Друзья и знакомые не в курсе. Люди подозревают, конечно, но оснований особо нет. И вот эту неопределённость Тео ненавидит всей душой.

Тео не может перестать смотреть на кожаные туфли Бориса. Тот умело этим пользуется. **не** футфетиш