— Ах да, — добавила она неожиданно и чуть легче. — Чёрный шоколад с мандарином едят только с виски. Иначе весь смысл теряется. Рюджин сделала шаг ближе к перилам, но вместо того чтобы завершить разговор, неожиданно обернулась. В её взгляде не осталось ни следа вежливости, лишь искра острого интереса. — Раз уж мы начали быть откровенными, — её голос прозвучал тихо, но прямо. — Что ты делала у двери, когда мы с Хёнджином… — Трахались?

У Рюджин день рождения. Её девушка приготовила ей самый лучший подарок.

стекло не выдержало их взглядов

Рюджин — математик, пишет диссертацию о теории хаоса и ненавидит, когда что-то идёт не по плану. Йеджи — музыкант, играет на виолончели по ночам и является ходячим воплощением этого самого хаоса. Их разделяет только тонкая стена. И, кажется, это надолго.

: В канун Нового года Йеджи, уставшая от бесконечной работы, решает сбежать от привычного одиночества в шумный центр Сеула. Там, в очереди за уличным кофе, она случайно знакомится с Рюджин — девушкой, которая пахнет мандаринами и улыбается так, будто знает её целую вечность.

Нежеланные касания, непослушание и... месть.

Однажды подруга Лии просит её посидеть с малышом. «Всего на неделю», — сказала она. За семь дней можно выучить его расписание, научиться менять подгузники с закрытыми глазами и понять, что тишина после его ухода будет оглушительной. Или коротко о том, как чужие планы на десять лет вперёд могут измениться из-за одного маленького человека.

Йеджи неудачно выразилась, и Рюджин умело воспользовалась этим, чтобы подействовать ей на нервы.

Рюджин не стоило выпускать злую душу.

Йеджи просыпается от прикосновений, которые больше похожи на наваждение. Запах инжира и шоколада, медленные движения языка, жар внутри и Рюджин, которая знает её лучше, чем она сама.

Рюджин умеет играть — с огнём, с правилами, с Йеджи. А Йеджи умеет молчать. До тех пор, пока кто-то не решит коснуться того, что принадлежит ей. Злость это то, что она не может сдерживать. Это не просто секс. Это выяснение, кто на самом деле держит поводок. И Йеджи покажет ей, что будет если ее разозлить.

— О-онни... — простонала Рюджин, чувствуя, как жар разливается по животу. — И еще я думала, — Йеджи спустилась поцелуями ниже, к шее, проводя языком по пульсирующей жилке, — будешь ли ты тихой. Или будешь громко стонать, когда я войду в тебя. — Я... я не знаю, — выдохнула Рюджин, вцепляясь пальцами в плечи Йеджи. — Я никогда... у меня никого не было.

Cтаршая безмолвно кивает, соглашаясь, – потому что да, потому что нет, у нее давно уже ничего нет: ни гордости, ни самоуважения, ни банальной простой женской чести – и тянется за наполовину пустой бутылкой соджу, которую Юна предусмотрительно от нее убирает, показывая, что брюнетке уже достаточно. – Я люблю ее, Юна... Люблю, но и видеть ее не могу больше. Не могу видеть ее, не могу слышать, не могу чувствовать... Не могу, но так хочу! Как же меня тошнит от этого...

Они любили друг друга, но не умели быть вместе. Грязный реализм их первой ночи. Когда слова заканчиваются, в ход идут зубы и ногти.

Йеджи села на бортик, вода до пояса, стянула плавки. Член выпрямился, блестящий. Рюджин встала между её ног. — Открой рот. Тёплая вода смешалась со слюной, когда она взяла член в рот. Йеджи гладила её по мокрой голове, глядя, как старается её девочка. — Хорошая моя... Люблю тебя, — выдохнула она. — Такую. Покорную. Только мою.

Тяжело быть собой там, где от тебя ждут только идеальной картинки. Рюджин решается на честный разговор с матерью, не зная, примут её или окончательно оттолкнут.

— И что? — Йеджи нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение. — А то, — продолжила Хана. — Кхун предложил отцу сделку: он прощает долг в двадцать миллионов и даёт сверху ещё тридцать, но взамен забирает Рюджин себе. Как только восемнадцать исполнится. И отец согласился! Представляешь? Продал дочь, как вещь, этому старому похотливому козлу! Йеджи молчала. Пальцы, сжимавшие бокал, чуть побелели.

Солнце резало глаза, но Йеджи не думала отворачиваться. Она стояла у окна спортзала, смотрела, как её класс бегает. Формально — она вела у них математику, но сейчас была здесь не как учитель. Скорее как хищник в засаде. Её взгляд выхватил Рюджин: шорты задрались, обнажая ложбинки под ягодицами, футболка обтянула грудь, прыгающую в такт бегу. Йеджи чувствовала, как в брюках становится тесно. Член давил на молнию, смешивая боль и удовольствие. Она знала: это неправильно. Но отвести взгляд не могла

И не то, чтобы санкции компании Рюджин пугали. Она здесь была давно и все хорошо знала. Только вот новая леди-босс – Хван Йеджи, имела за собой недобрую славу жёсткости и строгости. Она пришла недавно и лишь немногие оказывались под ее гневом, но слезы их потом вытирали всем отделом. Оказаться на их месте Рюджин не хотелось, поэтому она зажмурила глаза, открыла их и приступила к работе.