— У тебя дурная привычка забивать свою голову всякой чушью, — Маршалл недовольно кривится, держа в руках градусник. Джексон в ответ может только невнятно что-то промычать, как бы отмахиваясь от любых упреков в свою сторону. — На кой черт ты вообще вышел из дома, если плохо себя чувствуешь?

В этом Джексон не то чтобы силён.

Молния Маккуин ветеран! Многие девушки были готовы ради ночи с ним и если раньше он не пренебрегал этим, то сейчас проводит вечера с черно-белым фильмом. Иногда даже с постельными сценами, позволяя себе стянуть с ног домашние серые спортивки, и лениво подрочить себе. Ему почти тридцать лет, большую часть из которых его женщина – это его маленькая красная гончая.

Джексон только сейчас замечает, что Маршалл выглядит донельзя вмотанным. Его светлые волосы спутаны, глаза, скрытые за прозрачными авиаторами, выглядят поблекшими, усталыми, и ему кажется, что не так должен выглядеть тот, чей друг оказался жив и здоров. Едва ли Маккуин парился из-за того, что машина взорвалась, он никогда не был материалистом. — Хорошо, в следующий раз я проигнорирую и продолжу гонку вместо того, чтобы заниматься спасением твоих друзей. Не парься, мне не сложно.

Шторм облажался. Он просто пиздец как облажался. И утренняя новостная лента инстаграма самое настоящее тому подтверждение.

Идея, пришедшая в пьяные головы юных гонщиков, в итоге закончилась жаркой ночью у бильярдного стола. Но обо всём по порядку...

Джексон совершенно не умеет выражать собственные чувства. Каждый раз, когда Молния рядом он вместо того, чтобы сказать то, что думает, начинает плеваться ядом. Эту проблему надо как-то решать.

— Я безумно хотел увидеть тебя, когда ехал сюда. Думал, что смогу наконец обнять и высказать тебе в лоб все, что думаю о твоих отношениях с Круз, — Маршалл беззвучно улыбается, ладонью проводя по мягким волосам парня, зарываясь в стриженый ежик на затылке и приятно поглаживая, доводя и без того уставшего Джексона до исступления. За этой лаской определенно стоило сюда ехать. — А теперь мне даже злиться не хочется.

Он сам не знал, как это получилось. Этот момент, видимо, просто выпал у него из памяти. Очнулся только тогда, когда обнаружил себя в совершенно чужой обстановке, с сопящим на другой стороне кровати новичком и с ощутимо саднящей задницей. Осознание полномасштабного пиздеца, свалилось в этот момент, даже не как снег на голову, а как тяжелый, неповоротливый, силикатный кирпич, на нее же, несчастную.

Джексону Шторму недостаточно того, что он унижает Маккуина на треке, обгоняя его и не позволяя завоевать свой последний кубок и уйти в отставку с честью. Ему уже не достаточно того, что ветерана никто не уважает и все освистывают с каждым его проигрышем. Он хочет его уничтожить, утвердить превосходство совершенно жестоким способом, после которого Маккуин или лишится рассудка или умрет, а если и нет, то в отставку уйдет точно. План свой он осуществляет, но увы не учитывает последствий

Маккуин рыл себе могилу, когда решил поспорить с Джексоном. Ведь именно сейчас он скачет на чужом члене в чужой машине, утопая в удовольствии

Последующие слова Монтгомери доносятся до Джексона медленно, приглушённо, как из-под толщи воды. Половину фраз он даже не слышит, а некоторые врезаются в память настолько остро, что Джексон может рукой почувствовать открытые раны между ним и Монтгомери, и вопль почти не слышен. Бросая такие жестокие слова, МакКуин будто пытается убедить сам себя в правдивости этих утверждений.

Новое поколение гонщиков решило, что им необходимо растрясти старческие устои по празднованию Рождества. Ночью они пробираются в арендованный на завтрашнюю вечеринку зал и развешивают так много омел, как им удается раздобыть. Единственный, кто высказывается против - Шторм, который не перестает кашлять. Все становится только хуже, когда он оказывается под связкой омелы прямо напротив Маккуина.