– Я бы справился, – фыркнул Нам Гю, но уже без прежней резкости. Он снова промокнул платком его лицо, на этот раз мягче, чуть дольше задержав пальцы на коже. Проведя кончиками по горящим ссадинам на скуле – так осторожно, будто трогал не царапины от массивных колец на чужих толстых пальцах, а как минимум ценный фарфор. Су Бон шумно выдохнул. – Да, знаю. Но я всё равно бы его ударил. [студенты!au]

— Так, ты, получается, божий одуванчик у нас? — он усмехнулся, смотря на парня. — Ты думаешь, это было просто так? По доброте душевной? — А почему же? — Я хочу, чтоб ты дал мне одну. — I don’t know what the fuck you’re talking about!

Нам Гю уверен, что не умеет любить, а Су Бон до последнего не верит, что испытывать к другу бесконечную любовь – абсолютно точно нормально и обыденно.

Папарацци в Америке, в отличии от корейских, не стесняются, делясь фото с их страстным поцелуем в аэропорту. И пока корейские фаны возмущаются вмешательством в личную жизнь, а ино поддерживают, — Танос пишет в редакцию, с просьбой скинуть оригинал, без водяных знаков. Это действительно красивый снимок. Он собирается добавить его к другим, когда они вернутся домой, в Корею.

Нелепый, неуклюжий и вредный, не обладающий в совершенстве ни одним качеством хорошего работника, вечно растрачивающий свою неугомонную энергию на молодых и привлекательных посетительниц, а главное, абсолютно не уважающий своих коллег, Танос, как он себя своевольно провозгласил, раздражал одним только своим присутствием. Нам Гю, на него глядя, перманентно закатывал глаза и отворачивался, стоило только крашеному неформалу вбежать в каморку персонала, как обычно, с опозданием на десять минут.

А что если Танос перестанет быть тупым козлом? Тогда мир точно поменяется к лучшему. Никаких «если» быть не может, когда речь идет о Таносе. Никакое «если» не сбывается, кроме тех вариантов, которые предполагают смешение запрещенных веществ.

– Меня вчера пикси пожалели. – Что? Шут дергается, как от пощечины, достает один из цветков, что еще остались вплетенными в волосы, рассматривает его. – Они живут в саду. Обычно вредные, как все, кто живет дольше ста лет. Но если тебя поколотили, могут пожалеть. Он протягивает цветок Намгю. – Смотри. Это не местные. Такие в оранжерее не растут. .. – Можешь остаться, если хочешь. Только не зови меня шутом. Я Субон. [рыцарь+шут!ау]

– А я-то думал что все вы, новенькие, безголосые, – 124 щелкнул зажигалкой. Огонек задрожал между ними, отражаясь в чужих кошачьих глазах, бликуя в темных зрачках. Прикурил снявшему балаклаву Субону. Пальцы задели чужой подбородок – мимолетно, машинально. Задержал на нем взгляд. Надолго. – Не нравишься ты мне, знаешь? – сказал он вдруг, – Что-то в тебе не по уставу. Хоть убей, но не пойму, что именно. – Во мне вообще мало чего по уставу, – пробормотал Субон, затягиваясь. [pink guards!ау]

Их маленькая студия за пятьсот двадцать тысяч вон в месяц пропахла масляными красками, грифелем карандаша, картоном, застрявшим в стенах запахом табака и жира, каждый первый день они открывают форточки, чтобы освежить воздух, но тот уже не спасти, поэтому вместо кислорода в комнату залетают выхлопные газы. Они их выселяют с помощью опиатов. Танос кашляет. Танос шмыгает. Танос крутится на стуле около зеркала, разглядывая в отражении под разными ракурсами свою нахуй прожженную слизистую.

Браузер выдает одно слово: ханахаки. Читать как: пиздец. Цветение от безответной любви. Бред. Брехня. Субон во флористике не разбирается, поэтому с час листает фотографии белых цветов, стараясь отыскать подходящий.

До встречи с Таносом Нам Гю не знал, что гости в клубах умеют извиняться за свое отвратительное поведение. До встречи с Су Боном, он не подозревал, что умеет быть счастливым без наркотиков. Он был убеждён, что наркоклиники не могут помочь. Но в этот раз всё иначе. А может, все дело в Су Боне?

Нам Гю почти открыл кафе, когда краем глаза заметил что-то новое. Соседнее помещение теперь красовалось новой вывеской. Цветочный, что ли? Нам Гю поджег новую сигарету. – Нефорский цветочный, – пробормотал он сам себе под нос, пытаясь справиться с зажигалкой, – для нефорских веночков, что ли? Он усмехнулся, покачал головой и повернулся обратно к своему кафе. Магазин цветов. Ну и ладно. Он уже забыл о нем через пару секунд. Пока что. [или бариста + работник цветочного!ау]

Я бы вгрызся в бочину соседской собачонке, которая посмела тебя недавно цапнуть. Я бы заменил тобой и маму, и папу, и даже свою надоедливую кошку. (Она, кстати, дура, вчера погрызла мою тетрадку по алгебре.) Кем бы ты хотел быть больше? Ладно, все вру. На самом деле я бы просто хотел, чтобы ты меня любил и целовал иногда, возможно, в самых редких случаях, по периметру всего тела. Ты мне откуда-то послан свыше, я это знаю. А еще я знаю, что ты бы ради меня и попить не вынес, козлина

Их выбрасывают на обочине немноголюдной трассы, ночью, в стынь, со связанными руками и зажатой между зубами картой, на счету которой триста миллионов. Первое, что Нам Гю делает после проверки баланса, - заказывает в приложении закладку, а потом вместе с Таносом лазит на карачиках под полусгнившей брусчаткой в заброшенном цеху завода, чтобы отыскать пакетик. Почему Танос пошел с ним – вопрос риторический и не требующий ответа. Нам Гю деликатно не спрашивает. Танос деликатно молчит.

Мама Нам Гю никогда не плакала из-за него, никогда за него не переживала, отпускала гулять допоздна еще дошкольником, не грела ужин, и он ложился спать голодным, не собирала бенто в школу. Танос всегда делился своим.

Вообще-то, ребенок в их планах никогда даже не мелькал – ну потому что камон, каким образом он вообще должен был появиться, когда они еле с собой справлялись? Все началось с письма счастья от соцработника, сухого и лаконичного: “мать – ваша сестра. суд по лишению родительских прав – на следующей неделе”.

Нам Гю убежден, что если ты влюблён в своего лучшего друга, то лучшая тактика – притворяться, что это не так. До тех пор пока не уверуешь в это сам. Но что-то меняется во время обычной вечеринки. Или это происходит намного раньше?

Нам Гю много курил, натягивал очки плотнее, оглядывал пальцы в тонких силиконовых перчатках, вздыхал и думал. Огонь его жизни стерся где-то между универом и чередой прожитых десяти лет после. Потух незаметно для самого Нам Гю, бросив его в бытие уставшего работяги чуть за тридцать.

Намгю любил цветы, биологию и своего одноклассника больше всего на свете

Разодрать бы его самодовольную улыбку, порвать бы неблагодарный всегда, но не в темном туалете, рот, заставить бы заткнуться. Расцеловать бы так, чтобы крови в лице не осталось. Запечатать бы это выражение в сгнившем мозгу навечно. Невозможно испытывать столько всего к одному блядскому человеку. Нам Гю открывает рот, чтобы что-то сказать, но обрывается, когда охранник кладет на стол между ними револьвер.