Иногда хотелось просто сказать: «Хватит. Хватит этого безумия. Остановись. Вдохни и выдохни, вспомни, как дышать без этих идей, без этого сумасшествия. Посмотри на меня. Посмотри на меня хоть раз также, с такими же горящими глазами, которыми смотришь на свою очередную жертву, когда скальпель ложится ровно и вскрывает очередные легкие. Посмотри же на меня с таким же восхищением, словно это все, что тебе так нужно.»

Сборник зарисовок. Не в хронологическом порядке |||||| — Больше всего понравилось твое представление, — фыркает Панталоне и задумчиво крутит в пальцах какой-то треугольный, пропитанный маслом пирожок, — это было… впечатляюще. Но ты мог сделать это уже после того, как мы бы купили сувениры домой.

После смерти Дотторе прошёл год. Всё это время Панталоне мучали мысли.

Еще вчера все было хорошо, но сегодняшнее утро принесло Панталоне не самый приятный сюрприз.

Они целовались долго. Так долго, что губы онемели, стали чужими, распухшими, слишком чувствительными даже к собственному дыханию. Между поцелуями не было слов, а они были и не нужны. Были только звуки: влажные, почти неприличные в своей интимности — причмокивания, вздохи, редкие стоны, которые Дотторе не успевал заглушать своими и другими губами.

Вечер в штаб-квартире Фатуи. Дотторе вернулся из очередной экспедиции.

Панталоне поздравляет Дотторе с днём рождения.

Они достанут друг друга из могилы любой ценой, потому что дышать помогают вовсе не пересаженные легкие, а любящий взгляд того, кто их подарил, робко прячущийся за голубыми прядями.

Великий гений, но вынужден родиться омегой. Дотторе явно не согласен со своей судьбой.

Миленький фанфик о Доттолонах, нужно расслабиться после сюжетки.

"Люблю тебя. Дай денег.» За место подписи в уголке красовалось корявое сердечко. Панталонэ все же не смог сдержать усталой улыбки, хоть и закатил глаза, поправляя прическу. Все же этот неумолимый экспериментатор был главной его головной болью, но безмерно любимой.

Достойный финал. Он ведь этого хотел. Если и уйти, то не просто так. Все должно быть не просто так. Идеальный мир такого человека рушится, если его лишить… Нет, вовсе не чувств. Если лишить его смысла. Стратегии. Азарта. Ведя бесконечную игру с этим миром, что делать, если вдруг ты проиграл? Проиграл сам себе, своим принципам. Это ломает. Ломает. Но нет, его не сломить.

— Ты хоть знаешь, что означает в Снежной подаренное кольцо? — Не приходилось интересоваться. Интересно, что в Сумеру обычно предлагают любимому человеку? Панталоне думает, что стоит это разузнать. Хотя Дотторе вполне мог давно забыть и традиции родных мест.

В полумраке личной лаборатории Дотторе, за закрытыми дверями, вечный холод Снежной отступает. Здесь нет места отчетам, маскам и планам Царицы — только острая, лихорадочная потребность друг в друге и союз двух самых опасных умов, нашедших свое спасение в полной темноте

Тяжелый вечер первой встречи давит на широкие плечи, пока Дотторе, спиной чувствуя на себя внимательный лиловый взгляд, устраивается за огромным роялем, любовно оглаживая пальцем каждую клавишу. Это не то, с чем можно справиться в одиночку. Он знает, что Панталоне зовет их слабостями и отмахивается, словно бы от назойливой мухи, делает вид, что не замечает, но почему-то продолжает отказываться ужинать из своих вычурных позолоченных тарелок.

Сегодняшний день должен был стать особенным для него и Дотторе, и он хотел преподнести не менее особенный подарок для своего товарища.

Дотторе не считал себя синтементальным никогда, но сейчас плакал. Тихо, беззвучно. Плакал от чужих чувств, что разъедали его изнутри теплом и нежностью. Они кололи его сердце и выворачивали душу. Он искренне пытался осознать всю полноту любви этого прекрасного человека к себе, честно пытался, хотел постичь собственные чувства, как очередное знание, но это было куда сложнее опытов и экспериментов.

Он был единственным, кому Дотторе доверял в минуты собственной слабости. Доверял себя разбитого, пьяного, со всяким бредом в голове, доверял себя, пылающего в лихорадке, мечащегося в бреду. И Панталоне ни разу не подвел.

Фурина проиграла свой первый суд. Ей нечего, совершенно нечего было возразить. Этот чужеземец - путешественник спутал ей все карты, а тот, от кого она более всего ожидала поддержки, был беспристрастен и холоден. Но теперь со своей высокой трибуны гидро архонт бежит, что есть сил, пока чужие руки не заключают её в крепкие объятия, а родной до боли голос шепчет: "не стоит ваших слёз, миледи, закон есть закон."

Они всё также спорят в зале суда. А потом в этом же зале целуются до потери себя.