Подходя к лавочкам, Валик жмурил один глаз, прислушивался к прокуренному перханию знакомой всему студгородку компании и только потом сообразил, что курс взял прямо на Макара, который, если бы не охуел в момент распахивания пальто, точно выдернул бы ему ноги.

Гордей думал, что Анатолич — Цербер, но понял, что он всего лишь старый ворчливый пес в лодке Харона, которого тот не выпиздит из нее только из жалости. Настоящий Цербер явился в понедельник утром.

В аудиторию он входил почти нормальным, только вот Рома, сидящий за столом в рубашке с расстегнутым воротом, пошатнул его собранность и спокойствие.

— С тем самым? — хмыкнул Вайс, и перед глазами невольно всплыл образ конкурента — средний рост, спортивное телосложение, зачесанные назад темные волосы, глаза — горький шоколад. Именно горький, который на языке расползается пленкой и обволакивает ею же горло. Это глаза. А самого Луку он мог сравнить с филигранной гравировкой на коллекционных часах или автографом, сделанным ручкой Паркер. Вайс, увидев его однажды на фуршете, успел подумать сразу две вещи: «какой котяра» и «какой ублюдок».

Жара. Жарища. Жарюка. Эти слова Жора слышит каждый раз, приходя домой.

Воевать из-за набитой шахматной доской шишки было глупо, поэтому все занимались не войной, а любовью.

Входя в кабинет Эдика подумал, что не зря. Харизматичный мужик этот психолог — рубашка белая к лицу, брюки бедра обтягивают соблазнительно, черты лица твердые, брутальные, глаза почти черные. Прямо в душу. А хотелось бы в трусы, конечно.

Есть вещи, которые нельзя терпеть.

Самой страшной Тёминой тайной конечно было то, что нихрена он не был альфой. Даже, блять, бетой не был - тоже ничего было бы. С его-то характером, проблемами с контролем гнева, с вечным желанием начистить кому-нибудь больно наглую рожу, со всем этим набором он - спасибо, природе, мать вашу, - оказался омегой.

За грех мужеложества могли и в лесу к дереву привязать на растерзание волкам. Или четвертовать. Или кистенем по макушке — и в речку. Такого Елисей навидался вдоволь, но все равно пялился на вздымающуюся в вырезе белой рубахе грудь, на золотистые кудри — по ветру — и на мощные ручищи, ухватившие поводья. По картинке: https://vk.com/photo530503482_457240681 ))

- Красивый, черт, - сказали за спиной со вздохом. - Только смертушка наша. https://vk.com/wall530503482_244

"Хочу" - подумалось. Себе хочу. И он опустил на мягкие упругие кудри пылающую узкую ладонь в перстнях.

От родной бабки-кикиморы, Марфушки, и досталась эта алчность Кощею. И алкать бы ему тело Настино, а чрез него и душу ее невинную и чистую, питаться ею, но выцепил его взор среди прочих Ванину кудрявую голову.

Зарисовка на тему однополых отношенек)

Он даже альфой себя уже не ощущал: личная жизнь, благодаря постоянным ночным дежурствам и срочным вызовам в любое время суток, не складывалась. И если раньше, в период интернатуры, да даже в ординатуре, случались несерьезные романчики, то теперь при разговорах о семье и детях Андрей сразу же уходил проверять чью-нибудь прооперированную селезенку. Ибо семьи не было, а селезенки с почечными камнями были каждый день.

Самый искристый снег — в освещении ртутной лампы. Хаул — тот самый снег. Карлайл — ртутная лампа. Адриан — сгущенный воздух между ними.

Пятничный вечер, кофе, корица, Запахи хвои, глинтвейна, гвоздики. Немного ванили, прохладной клубники, Ровно того, чему нужно случиться.

Сёма, к великому своему стыду, любил побольше, чтоб распирало от души. Живых членов, стоит сказать, он в жизни не видел. Стеснялся как-то, но… Хотелось до того, что яйца поджимались. Такого прям разнузданного, грязного, бездуховного порно.

Мареш был геем, но если не знать этого факта, догадаться было нереально: обычный мужик, красив, но брутально, по-мужски, без мягкости черт. Выжженный солнцем медовый блондин, смуглый и крепкий, с прожигающими до внутренностей темными глазами, с осколочным ранением в ноге, отчего прихрамывал, с теннисным мячиком в кармане — для Клары.

Решившись, Ярик поднялся и расстегнул первую пуговку на рубашке. И если Лерчик, запертый в омеге раздувшимся узлом, молчал, шумно дыша, то Левка происходящее осознавал куда лучше и воскликнул, опираясь на локти: — Даже не думай! Я на тебя в суд подам, понял? — Победителей не судят, — с усмешкой изрек Ярик, взбираясь на кровать позади Лерчика, зарываясь носом в его волосы и вдыхая их запах.