Олег срывается к Разумовскому прямо из Сирии. Из места, мать его, прямых военных действий.

— Ты что-то хотел сказать? — спрашивает Волков невозмутимо, наклоняясь ниже. — Что-то вроде: «Отпусти пожалуйста, Олег?» «Я буду стараться со всей силы в следующий раз»? Волков учит Разумовского говорить вслух о том, что важно. И другим полезным вещам.

— Серый, — еле слышно вырывается у Олега. И в этом "Серый" одновременно всего и слишком много, и чудовищно мало: теплота, та самая, сохранившаяся еще с времен, когда он о лица дворовой шпаны костяшки пальцев за друга сбивал, горечь, что недоглядел... недосмотрел. Иронично, как приказы от безликих вышестоящих выполнять, выковыривая параллельно песок из самых интересных мест, так первый. А вот с выполнением данного еще, кажись, с пеленок обещания облажался. — Ну как так-то, а?

— Зачем ты их отрезал? Где твои волосы, которые я так любил? — Олег смеется, с любовью тронув чуть секущиеся рыжие кончики. Его вторая рука мягко ложится на талию затрепетавшего Разумовского. — Где твои крылья, которые нравились мне? — Так, давай без отсылок к Наутилусу, — фыркает Сережа, отчаянно пытаясь не краснеть. Крылья напоминают о Птице, поэтому он невольно вздрагивает. — Эта песня всегда навевает на меня тоску.

Разумовский так и засыпает: сжавшись в клубок, прильнув головой к прохладному полу. Во сне приходит Олег – привычной поддержкой за плечом, поцелуями с утра и мимолетно переплетенными пальцами. Волков оборачивается на робкое, отдающее сладостью на языке «Олежа», смотрит преданно, открыто, но потом в чистом, безоблачном небе глаз мелькает золото – и Серёжа испуганно подается назад, отползает, ощущая смыкающиеся на шее когти.

С того самого дня, как Олег вытащил Сережу из больницы, каждое пробуждение как возвращение в персональный рай. Их больше не искали, им больше ничего не угрожало. Были только они и полная свобода.

— Ты такой же, как она, — кивает Волков на Венеру и заставляет Серёжу смотреть, невесомо коснувшись кончиками пальцев его подбородка. — Манящий, вечно красивый, не-зем-ной, — по слогам восторженно выговаривает он, уткнувшись лбом в его висок. — Смотри. Не своди глаз. >Что, если презентация завершается не так неожиданно, а очень даже успешно, и за ней следует... чувственная сцена?

– Олег Волков. - он покосился на камеру, блеснувшую алым глазком. - Я бы... хотел видеть Сергея Разумовского. Можно сказать, личная встреча. Повисла тишина. А потом из динамиков зазвучал голос Серёжи - явно записанный заранее, но тёплый и живой: – Добро пожаловать, Олег. Я очень скучал. Чувствуй себя как дома. ____________ Или АУ, где Олег всё же приходит вовремя.

Спойлеры к фильму. Когда Олег возвращается из Сирии, то обнаруживает, что друг детства спит с пистолетом под подушкой и хранит в сейфе бронированный костюм. А еще окончательно сходит с ума, говорит с Олегом, когда его нет в комнате, и шугается, стоит тому зайти.

Меня попросили написать по ним на такую тему: «Сергей хочет быть сверху, а у Олега есть причины, по которым он не хочет быть снизу. Долгие уговоры и нежный секс. Разумовский делает всё для того, чтобы доставить ему удовольствие».

- Поднимай его, - послышалось из-за гремящей двери, - чем быстрее разберемся с этим, тем лучше.

— Серёжа, ты… — Сука? — Катастрофа! — и целует так, что у Разумовского ноги подкашиваются.

[Постканон, проба пера.] ...Тут даже непонятно, что выражать-то нужно: соболезнование криворукости и полному отсутствию хоть каких-то базовых умений в простейшей кулинарии, сожаление насчёт очередной испорченной сковороды и перевода продуктов или полное разочарование в Серёже-не-подходи-к-плите-Разумовском. <...> Но всё лирика, лирика, пустая лирика. Уже около полугода всё в порядке. По-прежнему мучают жестокие кошмары, по-прежнему страшно увидеть в зеркале золотой блеск глаз.

Все как в том анекдоте: — Холодно так! Я бы сейчас забрался под плед, в шерстяных носках, на кресло с горячим кофе. — Спаришься. — Ага, и спарился бы с кем-нибудь.