Мир соулмейтов, в котором люди не могут касаться никого, кроме родственной души — даже незначительное прикосновение вызывает отторжение. Найти соулмейта почти невозможно, искать его опасно — всё, что может помочь, изрядная доля везения и случайность. Ты либо любишь лишь родственную душу, либо навеки один.

Её могут любить и другие люди — люди без такой же метки; это не ограничение, лишь дорога, ведущая к человеку, который может тебе подойти, но не единственный вариант. Она не идеалистка, как Лука, и она не хочет расстраиваться раньше времени, но уже принимает, что если не найдёт соулмейта, просто будет жить дальше. В их мире это не табу и не новость — каждый делает выбор сам.

Ему нужно, чтобы Ледибаг не раскрывала его личность, чтобы не делала его таким жалким на всю страну, чтобы не уничтожила его судами и компенсациями, не отбирала у него дело его жизни и, самое главное, надежду. Ему нужно, чтобы всё вернулось на круги своя, чтобы у него снова был Нууру, чтобы он все ещё верил, что может попытаться, но теперь талисманов ему не видать, да и ресурсов бороться за них у него больше нет.

Цифры на запястье упрямо показывают сегодняшний день. Маринетт старается не расстраиваться, потирая надпись пальцами, как привыкла делать в моменты волнения, и убеждает себя, что у нее ещё есть время. Но все равно волнуется очень сильно, потому что этот особенный день подходит к концу, а она так и не встретила не то что свою судьбу, а вообще никого.

— У вас, кажется, шок. — Нет, шок у вас, потому что вы говорите какие-то глупости, — Маринетт приподнимается, продолжая его гладить, и Габриэль улыбается кончиком губ. — Я всегда говорю глупости, разве не так?

— Ты ведь со мной не из-за денег? — Конечно, из-за денег, душа моя, — смеется Маринетт самым чудесным смехом на свете, который Габриэль когда-либо слышал. — А еще из-за секса и тех миндальных кексиков, которые ты приносишь мне по утрам с кофе. Серьезно, откуда ты их берешь? Они идеальные.

— Не понравился избранник? — интересуется Габриэль, продолжая держать двери лифта, и Маринетт чувствует, что и без того дрожащие уголки губ сейчас треснут от напряжения и желания расплакаться. Понравился, — думает она с отчаянием и комом в горле. — Очень понравился, только вот он, кажется, совсем не хочет меня знать и даже не пытается меня найти.

Вот и все, — с философской обреченностью думает Маринетт, — сейчас меня уволят, и я больше никогда никуда не смогу устроиться, потому что быть уволенной Агрестом это несмываемое пятно. Спасибо, жизнь, было прикольно.

Габриэль замирает, понимая, что ведет себя, как трус. Он и есть трус. — Маринетт? — Да? — она оборачивается буквально на первой ступеньке, улыбаясь ему кончиками губ, и Габриэль, перестав дышать, отодвигает рукав пиджака обратно с запястья к локтю. Это движение дается очень тяжело, но он упорно игнорирует эту тяжесть, потому что знает, что поступает правильно.

Может, наслать парочку акум? Убедить, что он неотразим, чтобы они точно не задумались о чем-то неправильном. Отлично сработает, наверняка, безотказно, пока не покажется это красно-черное недоразумение. Ну и что с того, что он злодей, харизматичный же! У злодеев всегда самый большой фанатский состав, назови кого угодно — Локи, Ганс Грубер, Джон Милтон, Джокер… Девушки любят погорячее, да со сложной судьбой — это же прямо о нем. Главное, про Волдеморта не вспоминать.

— Ну, поднимать планку по недостижимости мужчин всегда было у тебя любимым занятием. Кто следующий, Фридрих Ницше? — Ох, если бы. Но он довольно красив. В смысле, Ницше. — Маринетт, нет. Давай остановимся на Габриэле, хорошо? А еще лучше на Адриане. И разве между «одноклассник» и «отец одноклассника» не должно быть, не знаю, какого-нибудь среднего звена? Кого-то попроще, чем Габриэль, но посложнее, чем Адриан. Хотя бы Кота Нуара!

В начале июля Маринетт устраивается на стажировку. АУ без супергероев.

– Ледибаг и Бражник встречаются! – огласила Алья на весь коридор.

У каждого человека с рождения была татуировка ключа на одном запястье и двери на другом. Маринетт знала: в мире есть только один человек, ключ и дверь которого подходят к ее собственным.

Компас появился с самого утра. Маринетт обнаружила его, когда проснулась. Стрелка указывала куда-то на север и не меняла своего положения. Она была светло-синей. От родителей Маринетт знала: чем ближе находишься к своей истинной паре, тем сильнее краснеет стрелка. Если встать совсем рядом, она вспыхнет алым. Только так можно было найти человека, предназначенного судьбой.

Месяца оказалось достаточно: в девушке вспыхнуло пламя, силы которого хватило, чтобы дотла сжечь семь лет ее жизни. И ветер теперь носил этот пепел по их пустоши, явно в насмешку, и нечем было развести новый костер.

Пожалуй, она столкнулась с этим впервые. Изгнание несуществующей акумы не избавило бы Агреста от боли. Здесь совсем не нужен был талисман. Все, что осталось – ее собственное сердце, глаза и голос. Но она готова была рискнуть.

Подарок, так некстати замеченный родителями, предназначался Габриэлю Агресту. И все бы ничего, да вот только пару месяцев назад весь мир узнал, что на протяжении шести лет именно Агрест скрывался под маской Бражника.

Впервые в своей жизни Габриэль Агрест поступил правильно.

Засыпая, Габриэль каждый раз видел ее.