Белый флаг Мейбл Пайнс.

Пасифика просыпается и дергается, будто от пощечины. "Опять двадцать пять, да? Опять притворяться, что друг друга не выносим? Опять эти колкости с сайтов для бабушек? И не надоело тебе, Пайнс? Не тошнит еще?"

Точнее, нет, не так. Пасифике нравятся Том Харди и Джонни Депп, и еще с десяток других актеров и певцов, чьи плакаты украшали ее комнату, когда она была подростком. Пасифике нравятся парни, она просто еще не нашла того, кто точно ей подойдет. Какая разница, что ей уже почти двадцать три.

Робби никак не мог подумать, что девушка, которая попросила увезти ее подальше отсюда, когда-нибудь объявит ему, что игра началась, и она в ней беспощадно выигрывает. Робби гордый. Робби жаждет победить - и кто сказал, что он этого не сможет?)

Возможно, есть какая-то глубокая ирония в том, что это Пайнсы, но даже если так — Пасифике совсем не смешно.

Как же мерзко иметь способность читать мысли. Какими же мерзкими бывают люди. Каждая алчная, завистливая, пошла мысль пронизывает его тысячью ледяных иголок, больно впиваясь в тело. Он ищет, пытается найти хоть что-то хорошее, но безрезультатно, уже который год. Все они такие же, как он сам – холодные и черствые, только не умеющие читать мысли.

Девушки любят девушек и парней. Девушек, — в первую очередь. И Диппер совсем не беспокоится по поводу того, что Пасифика его ненавидит. И напоминает себе об этом каждое утро, когда выкуривает первую сигарету и пьёт горький кофе без сахара.

Наверное, так надо – приходить и уходить.

Она, конечно, знает, что Гидеон теперь будет вдавливать ее в кровать сильнее, ненавидя ее холодность и отчужденность, что темно-фиолетовых синяков на ее теле прибавится, и что спать она теперь будет еще меньше, но Мэйбл знает еще одну важную вещь, благодаря которой улыбается ночами. И эта вещь поважнее побоев, ненужных теперь свитеров и изгрызенных ногтей. Она поважнее всего, черт подери. И Мэйбл почти смеется.

Мэйбл вообще сложно говорить о таких понятиях как ненависть и нененависть, когда ей рассказывают сказки о ее прошлой жизни и тут же сыплют пепел в глаза; но Мэйбл знает точно, что все усложнять – это в духе демонов, и потому она старается все упростить – каждый вечер проводит пальцами по своим шрамам, потом – по отсутствующему глазу Сайфера, и засыпает у него на руках. Им, безусловно, хорошо вместе.

Однострочники.

У Пасифики в глазах темнеет, в руках курсовая по политологии, в кармане дорогого пиджака вибрирующий телефон, а на губах пеплом оседает прежняя жизнь, которую она стирала из своей головы всеми средствами. Потому что Мэйбл Пайнс сейчас сидит прямо перед ней, на первой парте, и машет рукой, расплываясь в улыбке. Просто притворись, что ты ее не знаешь, Пасифика. У тебя на это, черт подери, талант.

Корсет стягивается у неё на талии, сдавливает рёбра, перекрывая доступ кислороду. Ей больно, но она держится. Нельзя показывать себя слабой, но по ночам она плачет от боли...

...Потому что ничего не заканчивается; потому что руки Вэнди не выходят из головы, а за ее улыбку можно сжечь все на свете – и она бы сделала это, обязательно сделала бы. Жечь свой дневник, - все еще пахнущий типографской краской, с тонкой светло-оранжевой бумагой и адресом издательства, выведенным с обратной стороны розовыми чернилами - к слову, было самым настоящим наслаждением.

Диппер разочарованно провожает спину Вэнди, удаляющуюся с парнем под ручку и вздыхает – громко, тяжело и обреченно, вздыхает как будто за них обоих сразу, а не только за себя. Мэйбл откусывает голову своему любимому – дразняще-красному – медведю, но вместо приторного вишневого вкуса чувствует только ледяные и гадостно-соленые слезы у себя во рту. День, когда Вэнди Кордрой наконец-то исполняется шестнадцать, в Хижине Чудес помнят еще долго.

— Мы в Калифорнии, детка, — Мейбл садится на кухонную столешницу, развязывая ботинки и кидая их в прихожую, — тут и голыми ходят. Могу показать.

Через несколько лет, когда у Пасифики проявятся подростковые проблемы, в виде угрей и неискренности, а у Мэйбл — в виде безнадежного гардероба и одиночества, у них что-то получится.