Борис медленно поднимает руку: хочет убрать с лица Поттера волосы, посмотреть, как странно дрожат веки, пока Тео маячит между реальностью и ночным забытьём. Смотрит в сторону. Нервно улыбается: уголок губ дёргается вверх, словно щёку свело. Тео, конечно, тут нет.

— Сколько еще ночей ты не помнишь? — спрашивает Борис и наклоняется так близко, что его горячее дыхание опаляет кожу. И все снова как тогда в Вегасе: руками по телу, грубо, быстро, в пьяном дурмане и тусклом свете, сочившемся из прихожей, словно так и было нужно.

Они словно были лекарством друг для друга, волшебной пилюлей (и нет, речь не о наркотиках), после употребления которой все невзгоды и проблемы забываются, отходят на второй план, и остается только спокойствие и умиротворяющее тепло, разливающееся в груди. Эти двое сошлись идеально, как недостающие кусочки пазла, и картинка наконец стала целостной, представ во всей своей красе.

“Нюкта, Нотт, Noch — все они наши, Поттер!” — было послезакатным гимном Бориса и Тео. В сумраке произошло то, о чём наутро они молчали.

Сборник драбблов о Борисе и Тео. О том, что могло быть, что было и чего не стало. О том, как умеют любить перекореженные, испуганные дети и изломанные, скрытные взрослые.

Господи, это же бред. Потому что они оба под наркотой ... которая всего-то вызывает всплеск дофамина, а не изменяет сознание. Тебе просто чуть веселее обычного, ты можешь расслабиться, и оправдание не прокатывает. Обычно люди называют это так: похоть. Но такие романтичные ублюдки, каким рос и однозначно намеревался стать в зрелости Тео, называют это любовью.

Дом погружался во тьму, от бассейна веяло прохладой, шершавый гравий казался мягче перьевого матраса, а кислота растекалась по крови. Мира вокруг не было, был только Борис...

Тео не знает, как относиться к тому, что Борис постоянно кличет его Поттером. Нет, он определенно не против, это звучит мило, и у него что-то в груди надрывается, когда он слышит «шшш, Поттер, это я» в ночи, во время панической атаки, усиленной четырьмя бутылками пива и косяком, выкуренным на двоих. «Это не витамины, Поттер, это Викодин!» звучит очень забавно в сочетании с борисовой насмешливой улыбкой и выразительным взглядом, но Тео хоть иногда хочется слышать собственное имя из его уст.

— мы с тобой не похожи на тех приторно-смазливых мальчиков, что мило держатся за руки. мы не похожи на этих мальчиков, у которых в каждой черточке лица застыла их, как ты говоришь, гейскость. мы на людей-то с тобой не всегда похожи, борис.

— Поттер, ну ты оглох? Он, наконец, обернулся ко мне. В его больших глазах стояли слезы, а брови были вскинуты в вопросительном жесте. Как же ловко ему удавалось игнорировать эмоции. Мне же стало не по себе, сердце подскочило к горлу, затем упало в пятки, а голова, как нарочно, закружилась. Это было сравнимо с тем чувством, когда я впервые взял Пиппу за руку.

Все эти красивые и искусственные роли могли бы сработать (и утопить его в пучине скуки и вечной тоски). Могли бы. Если бы не Борис.

POV Бориса. Антверпен и пенициллин, Лас-Вегас и бассейн. Boxing Day in Antwerp involving neither party nor escort service, but canned soup, a penicillin injection, and some old movies on Boris’s couch. "Если ничего не сделать сейчас - он отступит. Мы выпьем пива, посмотрим эти сраные фильмы. Он вернется в Нью-Йорк, женится на блондиночке, или трахнет рыжулю, будет ходить весь такой непроницаемый и серьезный, в своих сшитых на заказ костюмчиках, и его больше не поймаешь, улетела птичка".

у бориса одуванчик за ухом, а тео натягивает рукава мятой рубашки пониже

твой пьяный отец снова будет настойчиво стучать в дверь, но я все равно продолжу целовать тебя.

- Я хочу сделать безумство о котором буду жалеть, когда протрезвею! - Пьяно икнул Теодор. Борис решил этим воспользоваться.

the meaning of life is not the same. о первом и последнем разе проявить любовь.

Тео ненавидел-...

Они оба знают – честны в своих чувствах они бывают только по ночам. И иногда они молят, чтобы Земля прекратила вращаться и солнце никогда не взошло.

Моё Рождество перестало быть праздником с того момента, как умерла мама, и я не помню ни один счастливый праздничный день оттуда же. Но у меня был Вегас и Амстердам — они, не стану лукавить, выбились бенгальскими огоньками из целой вереницы перегоревших лампочек. И почему?

Официант стоит над столом — чёрные кудри обрамляют лицо, левая рука заложена за спину театрально-игривым жестом, — и наливает из высоко поднятой бутыли вино в фужер. Какие времена, такой и Дионис. [сборник драбблов]