Джинкс открывает для себя секс и Силко. Из большого любопытства, само собой.

Джинкс обращается к Силко с необычной просьбой

Они не достойны ее. Она — хранительница того, что я называю своей верой в людей. Такая иная, такая хрупкая, такая красивая. —Ты такая красивая, — говорю я ей, нежно касаясь ее мягкой щеки своими загрубевшими пальцами, поворачивая к себе ее прекрасное лицо с облаками наворачивающихся на ясных глазах слез. — Ты самая настоящая.

Камень Аркейна — редкая и ценная вещь. Его очень трудно достать. Особенно оттуда, куда Джинкс умудрилась его засунуть.

— Посмотри на меня, — не приказ, не команда; скорее миролюбивая просьба, которую Джинкс спешит исполнить, точно самая настоящая преданная зверушка. Она прекрасно знает, что Силко, в отличие от них, она может доверять.

- Джинкс? – голос Силко вернул ее к реальности, заставив вздрогнуть. – Так что с эскизом? – повторил он свой вопрос, надевая вторую перчатку на руки. Несколько раз моргнув, девушка широко улыбнулась и кивнула на маркеры для тела, лежащие рядом с иглами, и на словно детский рисунок, выполненный неумело, быстро, впопыхах. Джинкс не привыкла выводить линии, сидеть над ними кропотливо. Это не бомбы, от которых зависит твоя жизнь. Это украшение, порыв души. И метка, которую Силко оставит на ней.

Силко тяжелый, Силко холодный. Совсем не такой, каким Джинкс привыкла его видеть и чувствовать.

Джинкс любит заунскую музыку — быструю, заводную, энергии в которой столько, что та вызывает у нее приятную толпу мурашек от спины до макушки и заглушает чужие голоса в ее голове, когда те приходят. Та музыка, которую привык слушать Силко, полная этому противоположность. Такой ритм больше бы подошел для приемов в самых богатых районах Пилтовера (как будто сам Пилтовер не состоит из заевшейся знати), но Джинкс не решается произнести это вслух и вовремя прикусывает язык.

Ничего ещё не закончилось.

Теперь её зовут Джинкс.

Джинкс любит сладкое и Силко всегда готов порадовать ее.

Он говорит: - Я твоя семья. Все остальные предали нас. Она хмурит лицо. Так по-детски обидчиво, хотя давно уже не ребенок, совсем не ребенок. А затем жмется к нему, доверчиво, хватается за него, боится отпустить. Он растворится, уйдет, исчезнет, как тени, как кошмар. Но он не кошмар. Он настоящий, живой, родной. И он ее.

Она даже завела привычку – невзначай прижимать ухо к его груди и слушать как за ребрами, жгутами мышцы и кожи работает небольшой моторчик, гоняя кровь по организму.

И почему не отталкивает сейчас, когда Джинкс липнет клейкой лентой, прижимается впритык, и находит подрагивающими в пьянящей отваге и глубинном волнении пальцами жар чужой кожи.

Маленькая синеволосая девочка робко выглядывала из-за такой огромной по сравнению с ней двери и потеряно переминалась с ноги на ногу. Исподлобья, она с застенчивостью и страхом наблюдала за согнувшимся за столом мужчиной, который даже и не подозревал о ее присутствии здесь.

— А разве это не логично? У дракона должен быть свой наездник, нет? — Кто сказал тебе такую глупость? Драконов не седлают.

Силко оставляет кружку и в изумлении находит себя в состоянии покоя и умиротворения. Он поднимает брови, как немой вопрос после смазанного поцелуя, и сосредоточение на этой маленькой кошке на его коленях разбивает иглы в его голове, плавит, делая металл мягким и податливым. С покоем боль отступает, пока и вовсе не затеряется где-то далеко.

За её спиной стоит теперь только он, чужой и страшный, злая подделка.

У Джинкс был плохой день и ревность не делает его лучше. Она хочет внимания и валидации Силко. И находит отдушину в том, чтобы сделать ему больно.

Севика жалела о совсем немногих вещах в своей жизни. [Севика-централ текст о том, как она наблюдает за развитием джилко-отношений].