Он не делил литературу на исключительно «приемлемую» и «не очень», называл Хемингуэя «лицемером вполне талантливым» и уверял, что «сборник несвязных рассказов о приходах японского наркомана» заслужено получил в семидесятых премию Акутагавы.

Минги не понимал, почему год за годом продолжал возвращаться к родному побережью, и вслушиваться в тихий рокот, что изредка ещё звучал так же, как прежде. Не понимал, почему его руки каждый раз подрагивали, а на стенках желудка оседал плотный слой серы; почему вкус фантомной соли оставался на кончике языка ещё несколько месяцев после. Он больше не находил радости в бытие, где существовала чёткая грань между миром земным, и миром иллюзорным.

Кроткий, немногословный Ёсан, что кормил голубей руками, был всё ещё далёким, словно Сигара, но больше не походил на статуэтку из тончайшего фарфора. За пять лет он не изменился лицом до неузнаваемости: не стал перекраивать плоский, с широкой абсолютно по-корейски спинкой, нос, не подкалывал тонкие, слегка ассиметричные, губы филлерами, и не наносил макияж. Он остался обладателем тонкой, неброской красоты, которая свойственна от природы редкому человеку.

Сколько бы лет нам ни было, всегда нужно место, которое можно назвать домом, потому что без людей, которых любишь, ты всё равно будешь чувствовать себя одиноким. Все, кого сводит судьба, должны хотя бы раз расстаться, хотят они того или нет. Но даже понимание этого не делает воспоминания об относительно счастливых моментах прошлого менее болезненными – все неугомонные сердца в мире находятся в бесконечном поиске дороги домой.

В колледже тяжело. Заводить друзей тяжело. Быть окружённым кошками помогает. Как и милый бариста, который балует его бесплатными угощениями и любовью, полагает Джисон. или: Джисон находит второй дом (и помощь с домашним заданием) в местном кошачьем кафе и в звездных глазах Ли Минхо.

У Минхо - в карманах мусор, волосы растрепаны и фингал под глазом. У Джисона - отец буддийский монах, ленточки, целебные травы и много вопросов.

– Думаешь, раскусил меня? – почти шепчет Джисон. – Надеюсь, – Минхо слышит его прерывистое дыхание и вдруг чувствует некое удовлетворение. – Не боишься пожалеть об этом?

Чонгук крашится на красивого и безумно очаровательного парня, регулярно гуляющего со своим псом в парке, а Чимин - его лучший друг, который уже устал наблюдать за всем этим безобразием.

— я неправильный, сынмин? я обманщик? — нет, джисон, — ким вздыхает устало, кутаясь в разноцветный флаг как в одеяло, — ты дурак, — и косится на телефон хана. пропущенный от мамы, три — от чанбина. "эй, ты в порядке?" — тоже от чанбина. нет, черт возьми, совсем не в порядке.

у джисона на скуле расположилась тройная звездная система, а у минхо из-под ворота футболки выглядывает созвездие центавра. или соулмейт!ау, в котором у каждого есть метка в виде космического объекта, которая светится каждый раз, когда соулмейты целуют друг друга.

Парень так сильно заламывает руки, что больно смотреть. Он ничего не говорит — просто сияющими глазами выжидающе смотрит на Чэнлэ, так что Чжон первым нарушает тишину: — О, привет! Ты Джисон, верно? Бариста осторожно кивает. — Круто! Я Чэнлэ, — он ждёт, что Джисон скажет что-нибудь в ответ, но тот молчит. Его губы кривятся в улыбке, напоминающей гримасу, он явно чувствует себя не в своей тарелке. Чэнлэ в жизни не видел более нервного человека.

Книжка про геев кажется Минхо одной сплошной шуткой, а потому ради такой же шутки он оставляет внутри пикантную записку с номером. Правда вот человек, который ему отвечает, оказывается не больным извращенцем, а тем, кто заставляет его задуматься, такой ли он устоявшийся натурал, каким себя считает.

Чародей и владелец магазинчика зелий Сонхва знает, что с помощью волшебства он способен добиться чего угодно - кроме взаимности от Ким Хонджуна. Но, может быть, все же есть способ?

Поступив в колледж, Минги, похоже, решил стать другим человеком: сменил постоянно заляпанную кровью после драк школьную форму на огромные свитера, придающие ему вид наивного добрячка; но Юнхо понимал, что он представляет собой на самом деле. В кампусе все знали, что капитан и звезда волейбола друг друга на дух не переносят – так и было. И всё же, Юнхо ненавидел Минги лишь потому, что не знал, почему, сука, его любит.

Юнхо не встревал в сомнительные авантюры, не читал «прогрессивных» французских романов о дальних плаваньях, и не связывал себя со всем тем, что вело ко греху. Он не мог угнаться за фёном, что, рано или поздно, несомненно сменился бы бо́рой.

Сказки бывают только в сказках. Жизнь куда более неприглядна. Жизнь вообще всегда неприглядна в сравнении с вымыслом, потому все и лгут. Заглянуть в свою, однако, я из вредности позволю.

Но в бесконечном холоде грядущего, смогу ли не промёрзнуть изнутри я?

Тэхён помнит наизусть всё, что испытал ради еще пяти скинутых килограмм. И он всё еще не был идеальным. Не был счастливым. Тэхёна все еще величали полным, а девушки и даже некоторые парни смотрели на него с какой-то жалостью, которую хотелось выскребать из-под кожи, как грязь из-под ногтей.

Уродец. Это слово, — точно неоновая вывеска, — яркими буквами поперек отражения в зеркале. Чимин проводит кончиками пальцев по лицу, очерчивает скулу, отмечает — щеки все еще пухлые, такие отвратительные хомячьи щеки, — касается губ и стискивает зубы. — Уродец, — шепчет Чимин отражению в зеркале и включает теплую воду.

Юнги говорит, что ему нравятся худые ноги. Чимин хочет соответствовать.