Стид боготворит Эда в постели. Эд, конечно, не жалуется, но ему хочется отплатить тем же. Поэтому он придумывает парочку новых правил. Поначалу всё идёт прекрасно, а потом становится ещё лучше, когда Стид всё-таки их нарушает. — Я могу прикоснуться к тебе только три раза? — спрашивает Стид. — Да, — говорит Эд, — как только скажешь, сможешь прикасаться ко мне, пока я не прикажу тебе остановиться. — Это звучит... — Стид колеблется. — Ну, это звучит довольно сложно. — Я верю в тебя.

Смысл был не в Китае и не в дорогих нарядах, весь смысл был в Стиде... (Или Эду и так нелегко, а касаться себя, будучи одетым в баньян Стида, вовсе не помогает)

Когда Эд в шутку назвал Стида "принцессой", тот посмеялся и тут же забыл об этом. Когда Стид назвал Эда "принцессой" в отместку, у Эда начался полноценный кризис личности.

Стид просыпается от теплых лучей позднего утреннего солнца, расходящихся полосами по его обнаженной спине. Просыпается оттого, что он в постели один.

Люциуса припекает. А Иззи ждет чего-то. И страшно. Но хочется. Для тех, кто тоже считает, что самое сексуальное -- это слова. Мне очень нравится тема с трансгендерным Иззи, поэтому не прохожу мимо.

— Дайте-ка я подытожу, — Люциус потрясенно смотрит на Стида. — То есть, вы хотите сказать, что вы с капитаном Черной Бородой обмениваетесь милыми маленькими поцелуйчиками по пятьдесят раз за день буквально на каждый чих и при этом свято верите, что это вовсе не милые маленькие поцелуйчики, а некие «пиратские штучки»?

Я твой капитан. Вроде бы ерунда, но не выходит у Эда из головы весь день.

Кусь-лизь ау и махровое кото-флаффище. Иззи и Люциус встречаются, но им еще предстоит познакомить друг с другом своих котов, Эда и Стида.

Эдвард Тич словно ураган преодолевал коридоры гигантского здания лишь ради того, чтобы наконец увидеть наглеца, чьи лекционные часы вновь заменили его курс истории 17 века. На этот раз Эдвард не намерен отдавать занятия, и когда он врывается в кабинет, перед ним предстаёт чудаковатая картина. Эта картина — Стид Боннет и теперь же Тич уверен, что готов отдать Боннету не только часы лекций, но и самого себя.

В эту ночь Стид был для Эда карающим богом, Архангелом со сверкающим мечом в руках. Солнечным светом, от сияния которого сохнет и скукоживается всякая гниль.

Иззи хотел бы, чтобы все было просто. Ему кажется, что Стид с Эдвардом усложняют их, черт подери, отношения бесконечно — но может ли быть, что он просто боится?

Иззи не помнит ни когда они это обсуждали, ни когда это началось, но он знает, что и Эдвард и Боннет испытывают к нему что-то иное. Или только Боннет. Все достаточно сложно, чтобы что-то предпринимать, в том числе и его внутренние проблемы

— Судя по твоему лицу, тебе есть, что вспомнить! Оно же белее Боннетовских сорочек, придурок, — у него на губах появляется невесёлая, но какая-то понимающая усмешка, и по неясной, странной причине дышать Люциусу вдруг становится немножко, но проще.

Стид находит в своей каюте письмо Эдварда, которое должно было стать его последним. Эдвард понимает, что устал избегать Стида и прятать в себе свои страхи. Оба капитана решают, что молчать об этом больше не стоит.

— Постой, — остановившись напротив лица Стида, Эдвард палочками ловит кончик лапши и прихватывает его губами. Он глядит в любимые глаза цвета янтарного рома и поднимает брови, будто спрашивая разрешения. Боннет кивает и придвигается. Медленно втягивая лапшу, он зажмуривает глаза. Губы мягко прижимаются к губам, оставляя лёгкий островатый привкус. — Я хочу ещё, — но стоит Боннету заметить, как Эд вновь тянется к палочкам, он спешит добавить. — Нет, не лапши. Тебя.

– Что еще я могу сделать, Люциус? – спросил Стид, доведенный до отчаяния. – Пробовал отсосать ему? Я выяснил, что это экстремально эффективный метод коммуникации. – Люциус! Я никогда… – Именно! Ты никогда не и никогда и не будешь, если только не намекнешь попрямее. – Попрямее? Что может быть прямее, чем охота за сокровищами? – Буквально что угодно.

Эд любит секс. Он, блять, обожает его. В частности, оргазмы. Он любит и несколько других вещей, но, боже, как же он любит секс. Но когда дело доходит до близости со Стидом, что-то сдерживает его, и он не может понять что. И после всех остановок и стартов и всего нарастающего напряжения, Эд никогда бы не подумал, что именно ЭТО поможет преодолеть препятствие. (Или: Эд разыгрывает маленькую глупую ролевую игру, испытывает несколько оргазмов и размышляет о вещах, ради которых стоит жить.)

Бок всё ещё болел. Спустя неделю это была уже не острая боль, а тупая, тянущая, будто кто-то очень? очень медленно проворачивает палку в его кишках. Огнестрельное ранение всегда было хуже, чем та же шпага. Но он пережил даже это дерьмо, и снова оказался в море, как оно и должно быть. А рядом куча бесполезных, но небезразличных его сердцу ублюдков и больше никакого Эдварда.

Иззи пятьдесят семь, и ему кажется, что жизнь уже окончена.

Стид спит, и Эд в жизни не видел картины прекраснее.