Потому что в его руках оказалась сила большая, чем обычное умение убеждать - его слушали, даже если он не настаивал, слушали, даже если он говорил бред, в котором сомневался сам, слушали, даже если он говорил прямо и без утаек, не стараясь расположить этого человека к себе своими привычными хитростями.

Очевидно, это больше односторонняя привязанность, чем что-либо ещё, и факт того, что Нам Гю знает это и всё еще не переживает как стоило бы, кажется немного жалким. Так что, если вдуматься, нынешняя ситуация Нам Гю совсем не имеет смысла. Она, кстати, заключается в том, что он сидит с Таносом на этой дурацкой пружинистой кровати в полной темноте, и они вылизывают рты друг друга так, будто им по тринадцать и они только узнали, что целоваться с языком, вообще-то, возможно.

На самом деле, Субон замечает это почти сразу. Ну, правда, сложно не заметить, как кто-то рядом с тобой беспрерывно теребит что-то пальцами, даже если ты сам в состоянии крайней угашенности. И понять причины, в целом, может — не дурак, знаком с представителями такого контенгента через ноль рукопожатий, сам ведь такой же. Только вот — его тоже, наверное, понять можно. У всех тут нервы на пределе, вот и Субон в какой-то момент просто... с дуру вытряхнул чужие ладони из рукавов кофты? Так, выходит?

— Можем ли мы... — в моменте Намгю запнулся, увидя, как внимательно Субон смотрит на него. — Обняться? — он отвернулся и потёр руки.

Нелепый, неуклюжий и вредный, не обладающий в совершенстве ни одним качеством хорошего работника, вечно растрачивающий свою неугомонную энергию на молодых и привлекательных посетительниц, а главное, абсолютно не уважающий своих коллег, Танос, как он себя своевольно провозгласил, раздражал одним только своим присутствием. Нам Гю, на него глядя, перманентно закатывал глаза и отворачивался, стоило только крашеному неформалу вбежать в каморку персонала, как обычно, с опозданием на десять минут.

Попривыкнув, он кусает его нижнюю губу, пытаясь вызвать реакцию. Оттягивает, убирает руку с челюсти обратно на бедро и кончиками пальцев скользит под край шорт, — неприлично коротких и открывающих хороший вид, кстати, — царапая кожу ногтями. Он не мстит за следы, которые оставляет на нем Нам Гю даже не используя рот, скорее, ему нравится ощущать, как из-за него Нам Гю дрожаще вздыхает, наклоняясь к нему еще ближе — куда уже? — и робко пробуется в инициативу.

— Так в любви не признаются. — Признаются. Намгю снова покачал головой, говоря, что нет, не признаются. Танос разочарованно застонал, уже почти готовый сдаться. — Откуда тебе знать, как признаются?

Быть удобным — то, что так хорошо умел делать Нам Гю все свои двадцать семь лет. Даже оказавшись в этом чёртовом месте, откуда единственный путь в Ад, он продолжал угождать. Будь то тот сумасшедший мудак, заманивший их сюда, или Танос со своим крестом и разноцветными таблетками.

Залетая в очередную стрипуху, бар или ночной клуб, Танос отчаянно цепляется за первую попавшуюся юбку, флиртует с каждой девкой без разбору, обжимается по углам с кем попало. Однако, при всём при этом он ещё и умудряется недоумевать — почему же это всё так не нравится его любимому парню Нам Гю?

— Не кисни, dude. Не всё потеряно. Распахнув глаза, он мгновенно уставился на ухмыляющегося Таноса. Дающего голодную надежду избавиться от ломки. — О чём ты? Руками Намгю нервно теребил край своей футболки. Не мог дождаться очередной таблетки. Чего тот так тянул? — I'm saying you're lucky. И тут Танос высунул язык с наполовину рассосанным цветным кругляшком. / Или что было бы, если бы Танос выбрал вместо вилки — крепкую мужскую дрочку.

На рассвете только пара пожилых людей будет щуриться от тонких лучей солнца, стоя на краю дороги. Море все такое же спокойное, трава не колышется, и только горсть одежды рядом с давно сгнившим бревном.

Когда он стягивает шорты, оголяя подтянутые ноги, кто-то где-то воет. Он оборачивается на Субона, чтобы проверить, кто из них это делает, но в ванной тишина. Только громкое дыхание в унисон, перекрывающее все звуки из коридора. Хочется подраться.

Су Бону стыдно за свои розовеющие щёки, когда он ощущает чужие, инородные прикосновения на себе. Ему стыдно за своё прошлое, настоящее и туманное будущее. Ему стыдно видеть смерть и не плакать. Хорошо, что он редко вспоминает о своём умении стыдиться.

Влюбился волк — страдает вся стая.

Ин Хо уверен, что знает, как нужно добиваться женщин.

У Нам Гю был выбор — крест надеть или трусы снять. Он так и не смог определиться. Та самая сцена в туалете, которую нам не показали, и как она поменяла весь ход игры, позволяя им с Таносом всё-таки примерить костюмы.

— Просто, — туманно ответил Намгю и прижался сильнее. — Когда я под дурью, хочется обниматься. — Да ты и без дури такой, — подметил Танос, усмехаясь уголком рта. Намгю приподнял голову, чтобы схлестнуть их взгляды: отчасти безумные, обречённые и отнюдь невеселые. Он смотрел так мгновение, а потом неловко улыбнулся. И в этой улыбке Субон рассмотрел то, что навсегда убило в нем что-то живое. — Недолюбили. Восполняю.

В голове от этого разливается какое-то животное чувство покорности и желание выслужиться. Он вообще как-то не думал, что кто-то может стать еще привлекательнее от того, что безмолвно скажет ему: «у тебя не было ни грамма контроля над этой ситуацией».

Их выбрасывают на обочине немноголюдной трассы, ночью, в стынь, со связанными руками и зажатой между зубами картой, на счету которой триста миллионов. Первое, что Нам Гю делает после проверки баланса, - заказывает в приложении закладку, а потом вместе с Таносом лазит на карачиках под полусгнившей брусчаткой в заброшенном цеху завода, чтобы отыскать пакетик. Почему Танос пошел с ним – вопрос риторический и не требующий ответа. Нам Гю деликатно не спрашивает. Танос деликатно молчит.

Разворачивается на пятках к двери, чтобы рявкнуть на Субона за намеренную подлость, и не замечает, как стрелка невидимых часов сменяется еще на минуту.