Я привык, что ты больше не улыбаешься мне. Ты спрашиваешь, что случилось с прежним Калебом? Всегда ли я был таким? Интересный вопрос, мелкая. Я сам не знаю, как на него ответить.

— Я скучаю, — говорит она после паузы, и он чувствует, как останавливается сердце. Секунду он молчит, держит ответ на языке, и слова небольно ударяются о зубы, прежде чем прозвучать в трубке. — Тогда скажи, где меня больше всего не хватает? — спрашивает с хрипотцой, — где ты хочешь, чтобы я сейчас был?

И это никогда не было любовью. Это были руки, вцепившиеся в ворот формы до белых костяшек, это был плач посреди ночи от одиночества, это было звонком в пустоту; это была тоска по лучу солнца на мертвой планете, тоска по гравитации, что держала на земле и не позволяла рассыпаться; это было неотправленное письмо, полное горечи и признаний; это было ее имя, запертое за белыми зубами, уничтоженное на языке.

Если бы бабушка не привела тебя тогда, мир стал бы совсем другим. Пустым и бессмысленным. Я назвал свое имя, и я буду тем, кто подует на детские коленки, когда ты побежишь слишком быстро и упадешь; тем, кто поцелует ранку, чтобы не болело. Только ты выросла слишком быстро: если бы я знал, что это случится так скоро, я бы нарочно толкал тебя на асфальт и бесконечно целовал ссадины и синячки.

Чем измерить расстояние? Мили? Ярды? Световые года? Сантиметрами посчитать? Сколько ты помнишь себя, я в сантиметрах. Мы обнимались, прижимались, сидели рядом, лежали, готовили, касаясь плечами. Близко? Близко, когда этот взгляд? «Ты очень дорог мне, никто не заменит тебя». А потом «но». Несказанное, но неизменное. Световые года.

Носить в кармане медальон с яблоком. Проверять, если на месте, два раза в день.

Она начала книгу учета, чтобы подсчитывать косяки Калеба, но в итоге тетрадь превратилась в каталог боли — и любви, о которой нельзя говорить вслух.

Сними. Этот китель. Нахер.

В перчатках — запрет. Не касаться, не трогать, не мечтать даже. В границах рубашки — рычащая ревность к каждому, кто хотя бы думал произнести ее имя с нежностью. Швы сдерживают ярость, узел галстука — слова, которые должны умереть в трахее, не поднявшись до кадыка. Аксельбант скрепляет то, что грозит распасться, когда она смотрит и видит в нем незнакомца.

Порой я просто сидела рядом, делала вид, что читаю, а сама — краем глаза следила за каждым его движением. Почти с суеверным страхом: а вдруг он сделает что-то, чего не может знать? Или наоборот — забудет то, что знал всегда. Я ждала подтверждения. Что это не игра памяти. Что я не схожу с ума. Но он просто сидел рядом. Дышал. Такой тёплый, родной. Почти.

Место действия - сознание Калеба.

Рука дрожит в руке, запястье — в капкане пальцев, он проверяет пульс, считает до десяти — десять ударов в пяти секундах. Она никуда не ушла — и нужно не дать уйти: Флот зачищает улицы, Флот ищет мальчика, Флот убивает девочку, и девочка перед Калебом тянет руку и смотрит волком. Калеб держит во взгляде мягкость, ласку, тепло для детки — но детка выросла, отрастила зубки, скалится, дергается и глядит на дверь.

В детстве, казалось, она спотыкалась на каждой кочке, падала с каждого холмика, любила ролики и коньки, потому что в них можно было падать. Она кричала «Калеб, мне больно!», и именно ее «Калеб» резалось где-то между четвертым и пятым ребром, и я клеил на ее коленку пластырь, нес ее на спине, а она обнимала вокруг шеи и ложилась пластырем на сердце; дома — чай и просмотр любимой передачи, как и положено раненым.

...она нетерпелива, она говорит «Калеб» — и это жестче хлыста, важнее сокровенного, толкает повелительно и тянет неудержимо.

Это как шахматы без слов: она делает ход — прячет коробку, замолкает посреди мысли, выходит из комнаты, стараясь не встретиться взглядом. А я принимаю этот ход молча. Не спорю. Не двигаю фигуру в ответ. Не потому что не могу, а потому что знаю — ей нужен именно этот танец. Это напряженное молчание, в котором она старается быть незаметной, а я — притворяюсь, что верю. Я здесь, чтобы быть рядом, даже если моя партия давно закончилась.

Координаты подтверждены. Локация пригодна для аварийной посадки. Настраиваю навигационный маршрут… Активирую режим аварийной посадки… Десять…

Она — самое светлое в этой комнате, и контраст заставляет кольнуть за грубой тканью кителя. Ей не идут эти стены, в ней — жизнь, и мне очень хочется добавить, что моя, но в этих стенах есть место только смерти.

Она сжимала в руке жестянку с леденцами.

Я хочу, чтобы ты увидела, как вижу тебя я.

Говорят, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого.