После смерти Ууно де Рюйтера, Куно и Куна сбегают из Мартинеза и прячутся в ревашольских катакомбах. "Ты сказал ему, что вы ничего не найдете в главном тоннеле с братьями Харди, и что ничего не найдет поисковый отряд, рассыпанный по Мартинезу. Ты сказал, что в одном из темных проходов, ведущих в нутро Ле-Ройома и заваленных ломом, мусором и тряпьем, крысиным дерьмом и крысиными же телами, на стене выцарапано: "Ʇут бıьл Ʞʎно". Ты сказал, что Киму пора собирать вещи."

Ты любил соломенное небо с его созвездиями из ландышей и синее небо Ревашоля с созвездиями из звезд. Серость уже поглотила острова, на которых вылуплялись из бильярдных шариков-яиц юные фазмиды, поглотила созвездия, старые форты, братские могилы, заброшенные рыбацкие деревни. Она еще не успела пожрать небо Ревашоля, но это пока. Звезд уже не разглядеть за ее цветными разводами.

Маку девять когда его впервые бьют за то, что он зашел без спросу в отцовскую мотомастерскую. Маку двадцать семь когда он в первый и последний раз целует Честера Маклейна.

Ты когда-то читал об эффекте сонного паралича. Такое часто происходит с моряками и водителями, путешествующими в Серость. Через какое-то время им становится все равно. Они лежат, завороженные, в качающейся койке, и смотрят, как демоны пляшут у них на груди. Тебе для такого пока не хватило. Ты просыпаешься с криком.

О повторяющихся кошмарах Честера Маклейна. "Когда тебе сказали что придется инсценировать твою смерть и ты сказал "охуеть, как в кино", никто не предупреждал, что тебя положат в гроб в Долорианской церкви. Никто не предупреждал, что если лежать с закрытыми глазами в Долорианской церкви, то начинает казаться, что стены дышат. Что *она* дышит. Никто не предупреждал, что твоя мама начнет плакать."

"Маклейн разглядывает дыры с блестящим в глубине свинцом. Маклейн что-то черкает в таком же как у тебя синем блокноте. Маклейн выбирается из-под твоего локтя и отпивает кофе из термоса. И – Маклейн все это время не закрывает хлеборезку." Ким несколько дней работает над делом вместе с Честером Маклейном.

Сборник драбблов по Disco Elysium.

Новое сердце мира – свежеокрашенная скамейка в тополином пуху на одном из бульваров Мировы. "Вам когда-нибудь говорили, что вы похожи на Долорес Деи?"

Ты – как его одна-сигарета-в-день. Недавно он начал их пропускать. Мысль о том, что Ким Кицураги бросает курить, внезапно-яркая и тяжелая в пять часов утра, в субботу, заставляет тебя вцепиться себе в волосы и разрыдаться. Он держится в сорок первом три месяца. Не то чтобы он уходит потом, но в тот день он взрывается – очень тихо.

Пять раз, когда Тит присматривался к сладкой парочке у себя под боком - и один раз, когда всё вроде как встало на свои места.

Ким не следит за мятежными полицейскими, но все равно хочет знать, во что мог бы превратиться. [Или: Ким навещает Тереша Мачеека в больнице.]

Приторно сладкий запах сирени и сладкого перца щекочет горло. Снова весна.

В трещине ночует твоё блёклое отражение. С тёмно-каштановыми волосами и внимательным, острым взглядом. Эта девушка - ты.

Шавка. Мусор. Наспех спаянный механизм, не предназначенный для работы. Как дешёвая безделушка.

У Куно были проблемы с агрессией.

Временами трудно понять, что у Жюдит в голове.

Краткая история дуэта Викмар-Дюбуа в трёх пятничных вечерах.

В голове непривычная тишина, все чувства затуплены, кроме одного. Скрежет сквозь зажатые страхом зубы – это конец.

Все любят Кима и Жюдит, и все ненавидят их напарников. Они орут, портят всем настроение, ломают вещи и не стесняются приходить на работу под кайфом. Но почему-то "двойки" Гарри-Ким и Жан-Жюдит — идеальные.

В отделе особо тяжких 41-го участка была традиция. Жрать апельсины зимой, в определённый день, естественно (в тот, в который Жюдит Мино их приносила), но предварительно разосравшись из-за них в пух и прах. Особо тяжкая традиция, так сказать. У сателлит-офицера Честера Маккейна к этой традиции были претензии.