Красный — это цвет альфы. Оранжевый - это цвет омеги. Фиолетовый — это цвет гамм.

Мо Гуаньшань замер, когда почувствовал чужое дыхание на своей щеке. Кто-то явно рассматривал его "спящее" лицо. - Как долго я искал тебя, Тигр, - послышался низкий почти-шёпот, и губ его мягко касаются губы Хэ (в-этом-нет-сомнения!) Чена. "ДА ЧТО ЗДЕСЬ, МАТЬ ВАШУ, ПРОИСХОДИТ?!"

Чэн любит. Отчаянно, болюче, до слез счастья от нежных поцелуев куда-то в скулы; до готовности перегрызть лично любого, кто помешает их обычной мягкой-мягкой рутине. Но некоторые ситуации даже ему неподвластны.

Чэн хотел бы вернуть беззаботное времена просмотра Никелодеона с маленьким Тянем, хотел бы вернуть все душой и сердцем, но в их жизни случилось много говна, которое все испортило. И спустя десять, пятнадцать или сколько уже лет прошло с того момента, он впервые чувствует хоть что-то подобное. Он чувствует покой в отношениях с Рыжим.

Хэ Чэн не знает, как он к этому пришел. Он сидит у себя дома, у них, с ебучим Рыжим дома, пока тот отсутствует, убираясь на могиле матери, и крутит в руках его личный дневник или что это есть.

Мо качает головой, улыбаясь мягко. Внутренний гомофоб что-то скулит на предсмертном одре, но Шань его не слушает. Вдыхает лишь сильнее запах вишни с грозой и довольно жмурится. Кажется, он действительно выиграл эту жизнь, раз судьба его связала с Чэном. В конце концов, без разницы какого ты пола, солнце всем светит одинаково. А солнце Гуаньшаня сейчас принимает душ.

Его черные бинты в бурых пятнах, кровь течет по роже — и он отвратителен, как дворовая псина или канализационная крыса. На таких даже смотреть не хочется. Но Чэн отворачивается, чтобы уйти, а он кидает ему в спину грубое «ну и иди нахуй». Поворачивается — и он не извиняется. А это уже не по правилам. На это уже нельзя не смотреть.

Хэ Чэн — Альфа с неправильными инстинктами. Хэ Тянь только что представился. Рыжий просто смертельно заебался.

Хэ Тянь, дошедший до нежности, — признак проблем.

– У нас будет десять детей, – вдруг выпаливает Хэ Тянь, а Рыжий, переведя на него взгляд, чуть выгибает бровь и интересуется ехидно: – Десять? – Десять. …Или: АУ, где Рыжий – медбрат, а Хэ Тянь – пациент, отходящий от наркоза.

— В общем, — выдыхает Цзянь, — я знаю, что ты меня убьешь, хотя не знаю, почему меня, но кого-то точно убьешь, и чуть что, пожалуйста, не трогай лицо, это моя гордость. Я узнал... почти узнал, что, кажется, наверное, вполне вероятно, у Рыжего появилась девчонка, — он начинает пятиться назад, а Тянь прикидывает: утопить, задушить или отравить. И не то чтобы его.

К седьмому году никто уже не удивляется, когда они вчетвером – все из разных факультетов, – усаживаются за один стол в Большом зале.

Тянь на самом деле ужасно ревнивый.

Тянь смотрит на новую фотографию в своем телефоне и что-то, подозрительно похожее на улыбку цепляется за уголки его губ.

— Это все-таки ты, — бормочет Хэ Тянь, и Рыжий делает самое разумное, что вообще может сделать в этой ситуации: дает деру.

Иногда Хэ Тянь боится, что это сон.

В какой-то момент «хочу оставить его себе» превращается в «хочу оставить себя ему» – и Хэ Тянь понимает, что окончательно влип.

Люди любят слагать легенды. Они берут крупицу правды и облекают её в позолоту вымысла, пока суть не теряется в блеске. Говорят, будто дракон, признав императора с чистым сердцем, дарует ему вечное процветание и бессмертие. Что сильнее его войска не будет в мире. Они правы лишь в одном — сила дракона не знает равных. И ошибаются во всём остальном.

Спустя пять лет Тянь возвращается в Ханчжоу. Шань думал, что смог забыть его, но вскоре понимает, что это он — тот, кого забыли.

ХогвартсAU! Слизеринцы не удосуживаются выслушать до конца шляпу — тут же аплодируют. Хэ кривит лицо и с неохотой идет к уготованному столу, на прощание махая Чжаню с Цзянем. Те сочувствия вовсе не скрывают. Рыжий мальчик не понимает этих восхищений и тупо косит взгляд на остролицего мальчугана, который почему-то встречается с ним взглядом. Он дарит тому тихую улыбку и в припрыжку идет к столу зелёных.