Ночные посиделки с ромашковым чаем и признание Шатова.

- Говорю же, уходить надо. - Но куда? И как? - Поездом. Куда – не знаю, но далеко. Собирайте вещи, - в привычной манере коротко изъяснился Кириллов и направился в сторону двери. - Вы же меня не оставите? – вдруг с какой-то жалостью в голосе окликнул его Шатов. - Нет. Мне уже нечего терять, - ответил Алексей Нилыч, не оборачиваясь, и покинул комнату.

Алексей Нилыч Кириллов был человеком требовательным: причём, как к себе, так и к окружающим. Только на Шатова это почему-то не распространялось.

Он взбежал обратно по лестнице, опасаясь увидеть на полу комнаты остывающий уже труп, и разглядел более страшное: вскинутую руку, прижатое к виску дуло, услышал леденящий душу лязг металла, и потом тишину.

Из ситуации, в которую они загнали себя сами, выход лучше бы не находился.

Иногда ошибаться идёт Шатову на пользу.

Стихотворение о трагичной истории Шатова и Кириллова.

Шатов хочет на Родину, но что-то держит его.

Тыльной стороной ладони, больше не стесняясь присутствия друга, Шатов утирал проступавшие слёзы, вместе с которыми выходила и тоска по родному краю. Но по Родине ли?

Он всегда с теплотой вспоминал, как на этом месте Лёша нагло забирался холодными руками под его кофту и нежно поглаживал живот и бока, редко позволяя себе ущипнуть, от чего Шатов каждый раз вздрагивал и пытался увернуться, но Кириллов только ближе к себе его притягивал. Утыкался подбородком в светлую макушку и слушал довольное мурчание Вани

По вечерам на Ивана с Алексеем накатывает тоска.

Потому что так заканчивалось всегда: Шатов никогда и никому не рассказывал об этом, да и разве кто-то смог бы поверить, в полной мере понять, что именно он имеет в виду? Ведь шутливо называть Кириллова «маньяком» стало привычкой у всех знакомых – и ни один из них не знал, что это значит на самом деле. Да и тяжело было бы представить подобное: Алексей всем казался невозмутимым, даже чуть флегматичным, разве может такой выйти из себя, стать потенциально опасным, агрессивным?

Ночное чаепитие у Кириллова и Шатова, каким оно должно быть: с надрывом, атеистическими идеями и мыслями о Боге, который сумеет их простить.

- А ты почему меня любишь, а, Леш? – вместо рассказа поинтересовался – неожиданно для себя самого – Шатов. Вообще-то, он этим вопросом задавался давным-давно. Вот он точно знает, почему Лешку любит. И мог бы тысячу качеств его перечислить, которые ему так нравятся. А Кириллову от этого что? Сколько он, должно быть, намучился с ним: его вечными рассуждениями про Ставрогина, больными взглядами в его сторону и неуместными чувствами, так долго отказывающимися проходить. И ведь вытерпел же!

Кириллов любил теологические теории, свою учебу и жутко не любил сантименты. Все эти: «я навсегда буду с тобой», «не бойся, я рядом» и прочий набор клишированных фраз. Вообще-то, думал Кириллов, у которого, как обычно, сна было ни в одном глазу, это все можно доказать без слов. Думал – а сам, вдыхая смородиново-можжевеловый запах, смотрел на разметавшиеся по подушке светлые кудри Шатова.

Шатов прекрасно знал о том, что может произойти на демонстрации. Возможно, они придут счастливые домой, радуясь, что смогли отстоять себе сокращение рабочего дня и небольшого повышения зарплаты. Возможно, их не услышат и расстреляют, как обедневшее третье сословие на Марсовом поле. А может... Все может быть. Но сейчас Шатов нужно только влюблённо смотреть на счастливое лицо Алексея и ни о чем не думать. Потому что возможно он видит его в последний раз.

Кириллов хочет умереть. Кириллов псих. Кириллов суицидник. Он совершенно точно ненормальный. Но Шатов всё равно его навещает каждые выходные.

Однокурсники Алексея решают выехать в городишко (аль село совсем маленькое), чтобы мост там — как практика учебная — проектировать. Закаты там хорошо писать, когда работать с чертежами надоедает, да солнце заходящими лучами греет, но не так тепло, как чьё-то присутствие за плечом. | 20 век!au, наверное.

- Что ж, я думал о том, чтобы убить себя. Шатов, вы не против? - прозвучало около четырёх утра совершенно внезапно. Никто из них не спал, и до этой самой минуты Шатов мог поклясться, что чувствовал себя практически счастливым. Теперь же он ощущал себя мёртвым. И злым.

В ночи у Кириллова не хватает слов.