И это никогда не было любовью. Это были руки, вцепившиеся в ворот формы до белых костяшек, это был плач посреди ночи от одиночества, это было звонком в пустоту; это была тоска по лучу солнца на мертвой планете, тоска по гравитации, что держала на земле и не позволяла рассыпаться; это было неотправленное письмо, полное горечи и признаний; это было ее имя, запертое за белыми зубами, уничтоженное на языке.

Если бы бабушка не привела тебя тогда, мир стал бы совсем другим. Пустым и бессмысленным. Я назвал свое имя, и я буду тем, кто подует на детские коленки, когда ты побежишь слишком быстро и упадешь; тем, кто поцелует ранку, чтобы не болело. Только ты выросла слишком быстро: если бы я знал, что это случится так скоро, я бы нарочно толкал тебя на асфальт и бесконечно целовал ссадины и синячки.

Чем измерить расстояние? Мили? Ярды? Световые года? Сантиметрами посчитать? Сколько ты помнишь себя, я в сантиметрах. Мы обнимались, прижимались, сидели рядом, лежали, готовили, касаясь плечами. Близко? Близко, когда этот взгляд? «Ты очень дорог мне, никто не заменит тебя». А потом «но». Несказанное, но неизменное. Световые года.

Она начала книгу учета, чтобы подсчитывать косяки Калеба, но в итоге тетрадь превратилась в каталог боли — и любви, о которой нельзя говорить вслух.

Сними. Этот китель. Нахер.

В перчатках — запрет. Не касаться, не трогать, не мечтать даже. В границах рубашки — рычащая ревность к каждому, кто хотя бы думал произнести ее имя с нежностью. Швы сдерживают ярость, узел галстука — слова, которые должны умереть в трахее, не поднявшись до кадыка. Аксельбант скрепляет то, что грозит распасться, когда она смотрит и видит в нем незнакомца.

Ты, вероятнее всего, никогда не увидишь эти письма, и я не понимаю, нравится мне это или нет. Но стандартный протокол пилота перед вылетом обязывает писать их самому важному человеку. Ты можешь считать это ещё одним моим признанием.

Порой я просто сидела рядом, делала вид, что читаю, а сама — краем глаза следила за каждым его движением. Почти с суеверным страхом: а вдруг он сделает что-то, чего не может знать? Или наоборот — забудет то, что знал всегда. Я ждала подтверждения. Что это не игра памяти. Что я не схожу с ума. Но он просто сидел рядом. Дышал. Такой тёплый, родной. Почти.

Рука дрожит в руке, запястье — в капкане пальцев, он проверяет пульс, считает до десяти — десять ударов в пяти секундах. Она никуда не ушла — и нужно не дать уйти: Флот зачищает улицы, Флот ищет мальчика, Флот убивает девочку, и девочка перед Калебом тянет руку и смотрит волком. Калеб держит во взгляде мягкость, ласку, тепло для детки — но детка выросла, отрастила зубки, скалится, дергается и глядит на дверь.

...она нетерпелива, она говорит «Калеб» — и это жестче хлыста, важнее сокровенного, толкает повелительно и тянет неудержимо.

Меня нельзя исцелить, я не болен — я древнее боли, я тот, кто помнит свет под волнами, и я хочу, чтобы мрак поглотил человечество.

– Неужели уже написала в голове целую статью о том, насколько ужасен ресторан "У Калеба"? Я же просил, малышка, подождать всего чуть-чуть. Ожидание того стоит. – Я не люблю ждать, – фыркает Хантер, отворачивая голову, смотря на вечерний пейзаж за окном. – Никогда не знаешь, получишь ли ты что-то в конце или в итоге останешься ни с чем. Ни с кем. Или история, где Калеб учит Хантер справляться со своими желаниями в его отсутствие.

Это как шахматы без слов: она делает ход — прячет коробку, замолкает посреди мысли, выходит из комнаты, стараясь не встретиться взглядом. А я принимаю этот ход молча. Не спорю. Не двигаю фигуру в ответ. Не потому что не могу, а потому что знаю — ей нужен именно этот танец. Это напряженное молчание, в котором она старается быть незаметной, а я — притворяюсь, что верю. Я здесь, чтобы быть рядом, даже если моя партия давно закончилась.

Координаты подтверждены. Локация пригодна для аварийной посадки. Настраиваю навигационный маршрут… Активирую режим аварийной посадки… Десять…

Я касаюсь волос опять, прохожу от макушки до середины плеч, поднимаю кончики на ладони, длинные зубья делят прядки, и если бы я дышала — задохнулась бы. Хочу прижиматься губами к локонам и локоны жать к губам, так сирены морю плетут косу и смиряют штормы, и если бы я дышала — вдохнула бы аромат.

Теплые ладони ложатся на глаза, погружая меня в темноту, и я позволяю себе прикрыть веки, наблюдая за мигающими под ними цветными пятнами. Внутри, в области солнечного сплетения, затухает не успевшая сильно разгореться злость. Она не должна тут находиться. Флот — не то место, где можно расхаживать в одиночку.

О детских влюбленностях, потерях и возвращениях ты узнала если не всё, то явно больше, чем хотела. Знаниями принято делиться, но ты почему-то молчишь.

Ты моя.

Зейн тянет руки к лодыжкам: ей нужно помочь согреться, нужно омыть водой тело, пока набирается ванна. Пальцы дрожат, он ведет ладонью по икрам — к коленам, бедру, плечам, она создана из углов и хрупкости, и Зейн поливает ковшиком из ладоней, клянется себе: «Я не врач больше, я не спасаю жизни, я не смогу спасти ни себя, ни ее, мы погибнем оба».

Я хочу тебя, я всегда хотел, я всегда люблю и всегда любил — я всегда дураком был, я всегда врал: я Калеб, и я твой друг. Разве друг так касается языком, разве целует так, разве целует там — языком вычерчивая круги; сладкая, посмотри: пока ты захлебываешься стоном, я захлебываюсь тобой, я пирую тобой, растворяюсь в твоем эфире. Мне нужна только ты — ты и все время мира.