Количество азиатских городов на ежегодном форуме Вовы – огромное, а терпение Лёни – отнюдь не резиновое.

– Давай так, – Вова довольно улыбается, в своей победе наперед уверенный. – если я выигрываю, ты месяц не ходишь на митинги. – Идёт, – Хабаровск хитро поблескивает глазками. – но если выигрываю я, то ты становишься моей горничной на весь вечер.

«Как насчёт пари? – мягко спросил Томск. – Я докажу, что люди и воплощения не так уж различны: проживу пятнадцать лет среди людей и никто не поймёт, что я другой. Если же не справлюсь, то прав ты, и города совсем не похожи на людей. Ставку можешь выбрать сам». – «В таком случае... — Красноярск усмехнулся. — Выбираю рабство на год».

— Тебе холодно? — Николай отошёл на добрый десяток шагов, когда Томск начал внимательно осматривать его. Сканировать. Сибиряков напрягся, подавляя зарождающуюся от холода — тревоги? — дрожь. — Пойдём домой, — обеспокоенно махнул головой Матвей, — я подвезу. Николай сделал ещё два шага назад. «Я подвезу» он слышал в самых разных формулировках на протяжении трёх месяцев каждый день. Без исключений. --- AU c дарк Томском.

У Коли всегда возникают миллионы мыслей перед любой встречей с Русланом и Дугаром. Но сознание начинается окончательно затуманиваться, когда Красноярск, после порции виски, наклоняется и шепчет: «Малыш, хочешь чтобы тебя трахали, или ты?»

Обычный учебный день заканчивается для Коли нестандартно, стоит ему откликнуться на простую просьбу учителя подтянуть своего одноклассника по истории.

После откровенного намека Руслана у Коли остается два варианта: или провести вечер за документацией, или поехать в указанный отель и последовать совершенно новому сценарию.

- Александр, - мягко тянет Пьер, будто пробует имя на вкус. - Ты же знаешь, твоему сладкому рту не идёт мат, - Романов изгибается дугой ещё сильнее, ложась на кровати подобно тянущейся после сна кошке, когда чувствует оглушительный шлёпок по своей нежной заднице. - Ему больше идёт быть с моим членом, - Александр ощущает, как уши горят под горячими и до жути грязными словами Пьера, ещё больше краснеет, хотя, казалось бы, куда ещё.

Пьер тянется за поцелуем, властно проникая в податливый рот. Саша кладёт ему руки на шею, притягивая к себе как можно ближе. В тех местах, где тело Пьера соприкасается с его собственным, даже сквозь ткань рубашки, чувствуется тепло, контрастирующее с прохладой комнаты. Чувствуя, как дрожь от холода бежит по позвоночнику, а руки Пьера сжимают ткань рубашки, он тихо стонет, полностью отдаваясь ощущениям. Судя по всему, без продолжения им не обойтись.

Как там говорил великий Александр Сергеевич Пушкин? «Что наша жизнь? Игра!»? Саша ловит себя на мысли о том, что это действительно так. Всё на самом деле игра, которая кидает тебя вниз в самые неожиданные моменты. Стук. Щелчок. Скрип. Им овладевает отчаяние. И, разумеется, Пьер побеждает вновь.

Саша с самого начала удивлялся: откуда Пьер берёт время на всё? И поработать на благо Отечества, и с Лучиано общаться, несмотря на расстояние, и с Денисом контакт налаживать, пытаясь быть хорошим опекуном, и Сашу окружать любовью и втрахивать его в кровать до ещё долго болящей задницы... На его вопрос ответа нет и не может быть, поэтому Саше легче сказать: Пьер самый лучший.

Малыш, а теперь я тебя обкатаю. Только не забывай дышать, ладно?

Коля способен на флирт? Разве что с горохом и на грани алкогольного обморока. Потому что представить, как этот невинный мальчишка лукаво стреляет голубыми глазами и улыбается тонко и очаровательно – задача почти невозможная, но интригующая.

Порядочный Александр Петрович ни в коем случае не допускает грязных мыслей, однако...

Следуя одной неочевидной традиции, новую кровать обязательно нужно испытать на прочность.

Миша заметил, что после 1812 года Санкт-Петербург стал относиться к нему — Московскому — как-то иначе.

...А голос Твери с каждым днём всё сильнее отзывается в голове: "Монгольская подстилка! Тебе стоило сгореть в огне." — и он даже не злится, прекрасно понимая, что та была права. В обоих случаях.

Будни современного РуПру

- Я хочу твое сердце, Гилберт. Буквально. [Пост-ликвидация Пруссии]

Гилберт никогда не мог вовремя остановиться. И не вовремя тоже. [ликвидация Пруссии!]