Начало 1918. Смутное время в Восточной Украине. Богдан мало что помнит с их хутора в те времена. Все кануло в бытие советским прикладом и ненавистью, с которой он боролся совсем маленьким. Но очертание тёплой хаты, где взрослые отбивают свои сапоги от снега на пороге, чтобы войти, до сих пор живет. Наливные яблочки, пряники, коляда и слова: "ще пошкодуєш, що не заспівав щедрівку! ". Насколько были правдивы эти слова, знает только сам Донецк, вспоминая об их прошлом.

Курили что угодно, только не сигареты Потушили-забыли: что было — прошло

Спорить не перестают. Уже в шутку один шепчет другому, что не ревнует, а второй ему обратное. Евгений ведь правда ревнует. И Лёша знает.

Кто же сотворил это с тобой, брат мой?

— Лëва, люблю тебя, — шëпотом говорит Харьков, глядя снизу вверх на сереющие льдинки. — Лëва, будь ласка, скажи хоть что-то напоследок! — он чуть не умоляет, всматриваясь в самое дорогое ему лицо в этой жизни. — Kocham cię, Харків, — тихо отвечает на мольбу Львов, медленно проводя бледной рукой по его рыжим волосам, — Кохаю...

"Пробач, моя любовь, пробач всі мої клятви, весь твій плач..." "...Всë, что у нас осталось – только в памяти острые осколки"

И всë это — недостойному Харькову. Первой столице коммунистической Украины и полностью умытому в алом. Завëрнутому в красный флаг Советского Союза и залитому кровью всех расстрелянных и подавленных.

Максим насильно отрывает свой взгляд. Он берëт антисептик, отдающий холодом в пальцах, и смачивает им старую повязку. Все приливы ощущений превращаются в яркость чужих касаний и лишь редкую слабую боль из-за прилипших бинтов. Но, не смотря на всю грубость в его отношении, это даже можно назвать заботливой нежностью. Конечно, гораздо хуже помешанной осторожности Донецка, но не настолько болезненно.

Чернобыль уже давно не помнит себя, своих чувств. Не узнает. Не узнает боли, что испытывал. Больно забывать. Еще больнее оказаться забытым

И Женя чувствует себя горячо любимым в этот жаркий июльский день, потому что Лёша отдает ему всю свою любовь без остатка.

с родионом слава не стесняется быть собой

И сколько бы раз это не повторялось, для них все будет как в первый раз: и удивление Одессы, на разбой Донских казаков, и азарт Донского, пока скачет за Дунайским куда-то далеко от суеты, в поля.

Иногда приятно вспомнить то тёплое время, когда не было этих бумаг, лишних обязаностей, конфликтов. Семья была семьёй...

Казалось бы, прошло уже достаточно много лет и нужно смириться с потерей, но он не может. Не может и всё.

Лёгкое, весеннее солнце ещё не полностью опустилось за горизонт, освещая окружающую территорию приятным, тусклым светом...

Дима пытается отдохнуть и хоть раз уединиться с Родионом, спрятавшись от всех на печи. И неплохо было бы начать новый этап в их интимной жизни... Однако Миша не дремлет и, скорее всего, попытается им помешать

Шелест листьев похож на его шёпот. Перезвон колоколов церквей — на его смех. Я постоянно озираюсь. "Глупый, глупый ты, Киев, — шелестят листья. — Его уже не вернуть. Забудь про него." И правда, его уже не вернуть, но воспоминания сильнее, забыть невозможно...

Воплощения отличаются от людей тем, что видят во снах свои родственные души.

— Ты можешь делать что-то более полезное, вместо того чтобы злиться, — Белгород сжимает чужие плечи немного сильнее, слыша усмешку и заглядывая в глаза. — Это предложение? — Кириллу неудобно так сидеть, поэтому он дëрнул плечом, намекая, чтобы руки убрали. Слава слушается и даëт-таки подняться на ноги, отодвигая ненужный теперь стул.

АВ, где Львов смирился с существованием Белгорода в их с Кириллом отношениях и по итогу пытается его поддержать, зная, что Слава тоже страдает от происходящего. Да, я вижу поддержку Львова только в таком проявлении — попытки укрепления характера Славы и внесении каких-то изменений. Не бейте, лучше обоссыте Львов — Галицкий Лев Даниилович