— Ну вот что я должен сделать, чтобы уничтожить проклятие?! — Предлагаю пойти по сюжетам из сказок, — хихикает Барси. — Начнём со спящей красавицы, что же там было… — Да ну тебя, — обижается Санчез, показушно отворачиваясь от друга, задирает голову и смотрит сквозь ресницы прямо на солнце, словно стараясь выжечь им проклятие.

Создание особенных топоров — дело кропотливое, и вкладывать приходилось всю изобретательность, торопливо приправливая их своими способностями. Джаст не учёл, что любое движение в слоях реальности к чему-то приводит. Джаст не учёл, что за ним тоже следят.

Зак смотрит на него и всё никак не может налюбоваться; он застревает на губах на долгие полминуты и вдруг чётко понимает, что Джаста очень хочется поцеловать. И вот это уже точно совсем не по-дружески.

Наблюдать за работой бариста ему очень нравится: движения чёткие, уверенные, а руки, на которых, господибожеправый, выступают тонко очерченные вены, заставляют метафорически истекать слюной. Жираф притворяется, что точно не его конспекты лекций усеяны набросками врезавшихся в фотографическую память предплечий и ладоней, а ещё тонкого изгиба шеи, который так замечательно был подчёркнут вчера чёрной водолазкой. Жираф ценит красоту, а Нео — грёбаное произведение искусства.

Кажется, что мирное существование рушится крахом: император смертельно заболевает, принц из страны куда-то пропадает, так ещё и междоусобная война начинается. И как с этим всем вообще могут быть связаны эльфы?

Они расстались в октябре, не дотянув до двухлетней годовщины трое суток. Они расстались в октябре — и начали встречаться в нём же, только тогда, когда были на два года моложе, открытее и счастливее. Они расстались в октябре, и Пугод с тех пор октябрь ненавидит.

— О, господин староста Когтеврана, — чересчур весело для того, чтобы тон можно было назвать трезвым, радуется ему Пугод. За ним надёжной стеной стоит Модди, кивнувший в знак приветствия. — Пойдём! — хватает его за плечи Пугод, пока Заквиель размышляет над тем, у всех ли слизеринцев пунктик на плечи, или только ему со своим так повезло. Он чуть не останавливается, врезаясь в какого-то гриффиндорца, едва осознает, что именно сейчас подумал. Зак что, правда назвал Джаста своим слизеринцем?

Пять раз, когда окружающие подозревают, что Модди и Пугод встречаются, и один раз, когда они говорят об этом сами.

Жираф себя убивает, жизни не лишая; Жираф топчет в себе всё человеческое, всё настоящее и искреннее, не позволяя думать-чувствовать-дышать. Жираф, сам того не понимая, просто повторяет за Нео — только вот в своих ударах нежности ему не чудится.

Душа был не прав, говоря о том, что чёткие мысли Обси не улавливает — ещё как улавливает. Особенно направленные на него. Ну вот как прикажете жить со знанием того, что твой лучший друг хочет с тобой целоваться, а ещё ревнует напропалую?!

И Нови он ненавидеть отказывается — потому что, ну, в конце концов, она его подруга, а друзьями разбрасываться — последнее дело. Вместо этого Барси ненавидит себя — ненавидит чувства внутри, ненавидит каждую попытку к Санчезу быть ближе, ненавидит свои собственные шрамы — за то, что они всё ещё болят, за то, что пульсируют и заставляют вспоминать. Хреново получилось, правда?

Эта тусклая керосиновая лампа с поцарапанным стеклом побывала во многих руках — и сегодня она расскажет тебе три истории, которым стала свидетельницей. И истории эти о любви, конечно — ведь только она в этом мире может быть вечной, существующей во все века — пусть и такой разной.

— А это — гордость нашей коллекции, картина неизвестного художника, — доносится до Модди, и он оборачивается, чтобы посмотреть на эту «гордость». И видит там себя. Улыбающегося, смотрящего нежно-нежно прямо на художника — и, соответственно, на зрителя. Смутная догадка проносится, когда на пальце он видит перстень — точно такой же красуется сейчас на нём, подаренный вчера Пугодом.

Эта гора — меч Эскалибур, кольцо всевластия, философский камень в мире гор. Её единственный недостаток — спорная принадлежность: ни Модди, ни Пугод признавать её чужой собственностью не хотели. Вот и вышло то, что, собственно, вышло. Только кто из них всё-таки проиграл, а?

И Алфёдов — апатия до мозга костей, от мелкой отмершей клеточки волос до мерно бьющегося сердца, Алфёдов сам себя убеждает в том, что ему всё равно. Убеждает до такой степени, что потом уже поздно становится хоть что-то ощущать.

Хайди просто до ужаса было жаль Ники, которая всё ждала маму, а та всё не приезжала. Хорошо, что за помощью он решил обратиться к друзьям; хорошо, что у Секби хорошая память на всякие истории, а Клэш умеет рифмовать строчки. Хорошо, в конце концов, что все вместе они по-детски искренне верят в колдовство, иначе луна могла их желание и не услышать.

Модди давно замечал, что с Пугодом что-то не так, но он и подумать не мог, что настолько серьёзно. А теперь они уже неделю как живут вместе, и оставлять всё так, как есть, ну уж точно нельзя. Модди, конечно, примет его любым, только пускать всё на самотёк и позволить Пугоду окончательно запутаться в тропах собственной тревожности звучит по меньшей мере как предательство. А Модди — кто угодно, но уж точно не предатель.

Маленькая осенняя история о том, как Модди притащил домой тыкву и огорошил Пугода тем, что они будут готовить тыквенные оладьи.

Знаете ли вы, что такое безысходность? Безысходность — это не отсутствие выбора, безысходность — это отсутствие выхода. И война — это безысходность.

И расставаться — правда тяжело, но они друг друга утешают тем, что это не навсегда, всего лишь на полгода, время пролетит — и незаметно станет, как они снова встретятся, и после разлуки любить начнут друг друга ещё сильнее. Только тогда они ещё не знали, что не встретятся больше никогда.