Можно ли станцевать шахматы? Да, если постараться. Можно ли перестать бояться показать окружающим, кто ты есть на самом деле? Конечно - если влюбишься по-настоящему...

Миша расстегнул верхнюю пуговицу на андроидской рубашке, оголил ключицу и нарисовал маркером чёрную родинку. Теперь всё точно, как у оригинала.

– Вы убили Дэниела Купера? – Вы уже спрашивали. – Вы не ответили. – И не отвечу.

Грег не знал, за что больше ненавидит засранца: за незаконную оккупацию мебели, за гнусную ухмылку или за самое дебильное условие игры. Их безумной и слишком затянувшейся игры.

- Нет, Овечкин, так ни хрена не пойдёт, - хмурится Чудов, нависая над Ильёй. – Половинки шире разведи. Шире, я сказал! Чтобы дырочка была хорошо видна.

В клуб "Порок сердца" приходят самые богатые. И самые порочные. Они приходят к Рему, ведь он — их единственное лекарство. От пороков. Первый сегодня Валерий Натанович. Большой бизнесмен. Недвижимость. Или строительство? Рем не помнит. — Здравствуйте, Валерий Натанович, — он привычно снимает футболку, цепочку, тонкий браслет — и отворачивается. — Привет, Рем, — шуршит пиджак с тучных плеч, глухо фыркают пуговицы, звякают золотые часы. — Хорошо выглядишь. Рем вздрагивает. Это еще зачем?

Толик с самого начала знал, что добром затея не кончится. Ловить придурка Власова требовалось на живца, а рисковать подругами претило. Во-первых, торговать друзьями казалось мерзким, а во-вторых: Толькина двоюродная сестра замуж за главного университетского бабника собралась — ему и отдуваться. И платье с туфельками натягивать, и парик блондинистый, и запись грехопадения делать при помощи хитрости, отваги и какой-то матери.

Ларик Красавин без ума от уродливой рожи Морозова. И не сфотографировать Андрея он хочет, что логично было бы, а просто хочет. Или вовсе не в роже дело?..

Глеб знал главное правило: никогда не доверять выродкам.

От "твоего" кольнуло под сердцем, и Глеб стиснул зубы будто от удара в грудь. Больше не его. Уже год как не его. Потому что Глеб хотел счастья только для себя, ну а Пашке для этого он посоветовал продать свое. Вот тот и послал Глеба куда подальше.

Вместе они бывали украдкой, а как по двадцать обоим сравнялось, Кир начал настаивать — давай, мол, съезжаться, вдвоем жить. Да струхнул видно Сашка, а может и не любил вовсе. Сказал Киру, что им разбежаться лучше. — И куда ж ты собрался? — сквозь зубы процедил Кир. А Сашка возьми и скажи: — Дом вот дедов поправлю, конёк только с ворот скину и жить буду. Тут Кир и взбесился. — Хрен тебе, а не дом дедов!

— Разве тебе не интересно с я кем спал, нарушая твои правила, Джейк? — вкрадчиво поинтересовался Алан. Губы сами произнесли: — Приезжай. — Так я и думал, — хохотнул Алан.

Только не по вечеру, на рассвете в лес ходить я стал — все одно по дому нельзя, барин ведь спать изволят. Набрел на избушку, сразу понял — не ошибся. Вдруг гляжу — рядом конь привязан знакомый с седлом хранцузским. Подобрался ближе, ну и грешным делом заглянул в окошко приоткрытое. А там… ох, срамное там, невозможное. И не думал, что бывает так на свете! Никому о том не сказывал, но тебе-то можно, ты ж не продашь. Да только знаешь что, Геша? Ничего я красивей ни до тех пор, ни после не видывал.

— Это потому что я такой бугай, — выл, подхрюкивая, Вениамин. — А ему знаешь какие нравятся? Чтобы как скрипочки были, — он красноречиво сделал в воздухе кульбиты руками. — Чтоб смычком по ним нежно или пальчиком — трынь-трынь. А я что? — А ты что? — сочувственно спросила Милка. — А я литавра! — Вениамин грохнул кулаком по столу, издавая боевой звук, схожий с упомянутым инструментом, что неудивительно для литавриста с пятилетним стажем. — По мне только войлочными палками бить. Чтоб до тремоло!

"Корпорация "Под счастливой звездой" пользуется точнейшим оборудованием и новейшими открытиями в области астрономии, астрологии и психологии. За считанные минуты наши специалисты высчитают имя вашего идеального партнера, и оно будет выгравировано на уникальном обручальном браслете. Вам же останется лишь жить долго и счастливо. Ведь помните: звезды не ошибаются". Ромео помнит это. И каждый раз, глядя на обручальный браслет, он понимает: раз звезды не ошибаются, значит, ошибка - в нем.

И вот тут у Глеба в голове что-то щелкнуло. То ли коньяк, то ли вид этих серебряшек, то ли жест доброй воли, доказывающий, что Объект может и киллер, но мужик, несмотря на это, нормальный, — но захотелось его до жути, до «вотпрямздесьисейчас». Член дернулся, как бы неоднозначно намекая: «Ну я-то по-любому вот-вот кончу, а в нем или нет — это тебе решать».

Блэйк захлёбывался их невероятной, пусть и начавшейся так банально — и так горячо — любовью вот уже три с половиной года, будто только вчера впервые попробовал кофе, которое Лукас сделал для него, будто… Будто не смотрел сейчас на комплект белья. Женского белья. Выпавшего из аккуратного свёртка, спрятанного, по-видимому, в уголке верхней полки, где обычно пылились новые упаковки носков.

Все выступление я не сводил с нее глаз, но, честно сказать, кроме губ и чулка мало что видел. Наверняка физиономия у меня была соответствующей, потому что когда все захлопали, а я вынырнул из фантазий, в которых успел разложить Сэнди прямо на сцене, то наткнулся взглядом на широкую ухмылку Серого: «Ну ты, Олежка, попал…»

– Черт, – сплюнул Федор. – Как пить дать припрется этот пингвин татуированный. Ведьмак недобитый. Начнет путаться под ногами, пугать свидетелей, бросаться Шекспиром… — Устаревшие сведения, Порохов, — сказали холодно сзади. — У нас прошла модернизация, Шекспира год как сняли с вооружения. Федор неспешно поднялся: – Ну и чем вы теперь стреляетесь? Пушкиным? Толстым? Не дай боже, Донцовой? Солнцев дернул плечом, обтянутым косухой. — Ни то и ни другое. У нас теперь на вооружении русский рок.

— Сыграем? Слово стреляет между ног, будто из шестизарядного. У этих четверых ритуал: покер. Мики не играет, он только смотрит, а посмотреть есть на что — игра на раздевание. Когда его в первый раз пригласили на ужин, перед игрой объяснили правила. И дали выбор — уйти или остаться смотреть. «Хочешь?» Кажется, он согласился так быстро, что ребята заржали. Мики было не до смеха.