Рин всегда рядом с Саэ — дома, в школе, на автобусной остановке, в толкучке метро, в магазинах, на стадионе. Рин живёт Саэ. И ради Саэ тоже. «Без Саэ» не воспринимается никак — такой исход реально видится ему невозможным. Нереальным. Не в этом мире. Уж точно не с ними. //Сборник драбблов, жанры впоследствии дополнятся//

Желание разбросать весь этот надоедливый хлам по комнате, устроив беспорядок и параллельно сломав что-нибудь, усиливалось. Прошло двое суток с того момента как Саэ покинул номер отеля. Затея снимать совместный номер, оказалась дерьмовой. Подушка все ещё пахнет чужим шампунем, дурманя разум и заставляя утонуть в ней лицом, будто убеждая, что задохнуться вот так - прекрасный способ умереть.

— Можешь взять меня за руку. Старший брат, младший брат. Как клеймо, выжженное под рёбрами, как правило за склерами глаз — одинаковых, таких неотличимых глаз. «Возьми меня за руку, потому что я спасу тебя, потому что кто, если не я».

Что было с Рином ночью перед матчем против u20:

Когда ты обводишь взглядом безгласную толпу, стоящую вплотную друг к другу настолько, что не видно ни кусочка пола, ты думаешь о том, что это не делает тебя счастливым, потому что все это — не твое. Украденная мечта, оглушенная ударом по затылку, задушенная струнами и освежеванная тут же. Ты улыбаешься толпе — за твоей улыбкой пустота. //На конкурс Indefinitely_.

они оба были бы в разы счастливее, родись они хотя бы какими-нибудь маркизами: они с саэ могли бы ездить куда угодно без охраны, целоваться прямо в лесу после охоты, рвать оранжевые апельсины прямо с деревьев, хоть немного поумерить страх быть пойманными. спрятаться от всего этого—особенно от противного высшего света, от знати, от иностранных принцесс, которых продолжают сватать за саэ, от балов, паркетов и всего-всего золота.

Он питает лютейшую ненависть ко всей этой исторической необходимости вести себя так, как положено. Само понятие даже звучит жалко. Как положено. Положено кем? Куда? На кого? На что? Уж точно не на плечи Рина Итоши, равнодушного к пресловутым обязательствам.

Саэ на этих высоких каблуках была блядски неповоротлива. Кокетливый вырез ее платья задирался блядски похотливо, оголяя середину бедра. Парней, желавших заполучить ее внимание и готовых услужить, блядски много. Рин не может оставить это как есть. Ему давно пора показать и ей, и всем, что она принадлежит только ему. Его сестра и его женщина.

Рин сбивчиво дышит. Ему кажется, что чужие руки обжигают его каждый раз, когда прикасаются к его коже, оставляя за собой глубокие следы. И эти до ужаса простые действия почему-то сводят его с ума, заставляя забыться и отпустить всё, что сейчас не касается его брата, и он не может понять почему. Ведь это не первый раз, когда Сае прикасается к нему так. Однако сегодня действительно немного не такой день. Сегодня они наконец-то дойдут до конца.

Твоё палево поставит крест на карьере Саэ, — подло хихикает один из внутренних голосов, самый мощный и прямолинейный. Рин резко дёргает головой, вытряхивая навязчивые внутричерепные монологи, без спроса переходящие в маниакальную фазу. Хватит. Достаточно.

Пальцы оттягивают кожу на щеках, Саэ вновь падает лопатками в кровать, раскидывает руки точно великомученник, и обречённо вздыхает в высокий потолок. — Я даже не буду спрашивать, у кого ты набрался этой хуйни, просто брось свой чемодан и иди сюда.

— Прямо очень плохой? — с небольшой задержкой вопрошает Рин, опуская зрачки чуть ниже переносицы. По крови бежит какое-то странное, нестерпимо зудящее чувство, и Саэ чисто по наитию повтояет чужое действие. Во рту становится непривычно сухо — губы у Рина визуально мягкие, но потрескавшиеся. Насколько потрескавшиеся? Кадык робко поднимается вверх вместе с одним единственным словом. — Очень.

— Нет, если ты хочешь, чтобы я поседел раньше времени, то ради бога, Рин. Под тёмными ресницами плещется почти детский азарт. Рин стойко выдерживает наезды и нападки, и совершенно невозмутимо делает шаг вперёд, переступая три ступеньки слёту. — А если я скажу, что пытался тебя успокоить?

Для кого-то радость — это противная киноварь, которую никогда не хочется видеть, зато страх взрывается вспышками любимого цинково-желтого. Для кого-то аромат орхидей на вкус как соленая карамель, а запах дорого одеколона оставляет на языке привкус чистого жира и лишь мята всегда остается мятой. Для кого-то один взгляд на розы причиняет боль, с которой не способно справиться ни одно лекарство... Люди видят мир по разному, и этот сборник про синестезию, пусть порой и с выдуманными ее видами.

Спорить с Саэ означает проиграть экстерном. Неважно, в каком вопросе и с какими аргументами — всё равно попадёшь впросак и окажешься задавлен его выдержанной риторикой.

— Я тут постараюсь особо не свинячить, сейчас разберу всё и выйду, — чуть сконфуженно объясняется он, нисколько не смущаясь ни мокрых следов, ни того срача в гостиной. Железная тактика поддержания порядка на время самопального карантина, ничего не скажешь.

Пожалуй, античные скульпторы явно ошиблись, вытачивая своих Дискоболов и Апполонов в камне. На фоне Саэ, который тянет вниз молнию на домашней олимпийке, покачивая своими длинными ресницами, ничто не имеет веса.

Пульсирующий член мокро шлёпается о живот, резинка впивается в яйца. Саэ слегка отстраняется и артистично приподнимает бровь на такое самоуправство. — И как это понимать?

Даже сейчас, когда вдоль тонкой косы на подступах к Маркермеру лежит густой, похожий на мокрую вату туман, лазурь под длинными ресницами Саэ переливается тысячами оттенков.

Он знает, что замышляет Рин, он шепчет, что у Рина такие же, так же дрожат и щекочут кожу. Вывод простой, но правильный, до хрипа в глотке нужный — достаточно представить, и голова сразу идёт кругом, словно её колошматит в центрифуге. Их судьбы разветвляются и пересекаются линиями парижской подземки, и Рину так отвратительно, что даже хорошо.