— Джер, — Кевин выдохнул, закрывая глаза. Слишком уж яркой в голове была эта картинка: Джереми, растягивающий себя сначала пальцами, потом — игрушкой, давящий глухие стоны, кусающий губы от нетерпения. Он представил себе, как Джереми лежал здесь же, на этой кровати, прикусив палец, чтобы не издать звук громче, и пальцы двигались быстрее, пока он думал о Кевине. От этих мыслей Кевин издал рваный стон, и Джереми усмехнулся, быстро касаясь его губ своими.

Это обычный вечер, который они проводят дома втроем, но за этот вечер Жан и Джереми трижды доводят Кевина до предела, не позволяя закончить, — пока Кевин наконец не просит их об этом сам.

Джереми нет дома, потому что он улетел в другой город на матч, и Кевин с Жаном, конечно, очень скучают, но определённо знают, чем себя занять. И потому Жан звонит Джереми по видеосвязи, ставит телефон поодаль и склоняется к Кевину за поцелуем, прежде чем сказать: — Мы могли бы просто потрахаться, Джер, но мы решили позвонить тебе. Так что, пожалуйста, присоединяйся.

— Привет, Кев, — голос Джереми звучит чересчур радостно и слегка дрожит от сбившегося дыхания, — надеюсь, ты не слишком устал на тренировке, малыш. Потому что сегодня вместо ужина я для тебя приготовлю Жана, — он заканчивает смешком, а потом Кевин слышит стон на фоне и безошибочно узнает в нём самого Моро. Вот же чёрт.

Им обоим — по семнадцать, они спят в одной комнате, они ежедневно видят друг друга голыми в раздевалке и душевых. Кевин знает, что он нравится Жану, потому что пару раз Жан сам делал очень недвусмысленные намеки, потому что Жан не скрывает — хотя и ничего не ждёт в ответ. Но в итоге именно Жан делает первый шаг, именно его стоны Кевин слушает в темноте ночной комнаты, и именно его губ касается в нетерпеливом поцелуе. Возможно, Жан Кевину тоже нравится.

Секс перед зеркалом в гримерке после горячего концерта — и Жан в не менее горячем образе, перед которым его парни не в силах устоять.

Кевин доучивается последний год в школе, встречается с Джереми и мечтает встретить с ним Рождество, — но каждый год Джереми уезжает из города на весь декабрь. В этом году он решает пригласить Кевина с собой — и Кевин узнаёт о Джереми очень, очень много нового… Например, то, что под его длинными волосами — эльфийские уши, а сам Джереми вовсе не человек.

Жан всегда видел свою жизнь поделенной на два отрывка: первый, когда он любил Кевина Дэя, и наслаждение с болью были связаны неотрывно; и второй, когда он любил Джереми Нокса и обнаружил, что можно любить кого-то без нависающей над головой угрозы. Но в последние пару месяцев эти отрывки перетекают друг в друга. Тени прошлого мешаются с его настоящим, и Жан думает, что, возможно, это начало какой-то совершенно новой главы. Начало чего-то другого. Чего-то хорошего.

Полёт тянется долгую мучительную вечность. Джереми слушает музыку с закрытыми глазами, Кевин держит его за руку, а его голова — на плече Жана. Они пытаются прижаться ещё ближе друг к другу. Жану спать не очень хочется — скорее, хочется развлечься: все песни уже переслушаны, он не скачал ни одного фильма, читать он тоже не хочет. И он решает, что в качестве жертвы можно выбрать Кевина. Он целует его в висок, и Кевин заинтересованно приподнимает голову. Пожалуй, можно начинать.

Кевин бросает молниеносный взгляд на часы над двойной входной дверью, — резкий свет красных цифр рассеивает тень в помещении, — а после снова смотрит на Жана. — Тринадцать минут. // или: Жан и Кевин находят применение пустой раздевалке после тренировки.

Кевин приходит в гости к Жану, чтобы они вместе занялись проектом по истории, но домашка — это, конечно, слишком скучно, и потому почти сразу они оказываются на кровати Жана, целуясь. Жан обнимает Кевина руками за талию, роняет на бок и ложится рядом. Кевин вытягивает ноги, Жан просовывает ногу между его бёдер. — Кев, — говорит он вдруг, улыбается, в глазах играют искорки. — Ты не хочешь попробовать что-нибудь… другое?

На вечеринке у Джереми по случаю Рождества Кевин думает, что вряд ли его что-то сможет удивить. Правда так думает. До того момента, как Жан подходит к нему со спины, по пути нежно касаясь пальцами обнаженного плеча, и встаёт напротив, бедром опираясь на стол. Кевин задыхается. Кудри Жана растрепаны, а на голове — ободок с чёрными кошачьими ушами. Глаза тоже подведены черным, брови изогнуты в насмешке, а смотрит Жан так, словно готов прижать Кевина к стене прямо здесь и сейчас.

Жан и Кевин замужем, но пока играют в разных командах, и регулярные встречи в период матчей — вещь, которую устроить трудно и которой им очень не хватает. Однако это все-таки возможно, поэтому они пользуются шансом, который выпадает им после одного из мероприятий, посвященного экси, — и снимают номер в отеле в чужом городе, просто чтобы наконец побыть вдвоем. И — чтобы Кевин наконец снял с Жана этот смокинг, который жутко ему идет.

Это история о мальчике, о чудовище и о проклятии. О солнце, луне и звездах. История о жаждущем стремлении, о невысказанных словах и о незаживающих шрамах. Она о том, что в темноте скрываются такие вещи, которые никогда не должны выходить на свет. История о том, как человек может хотеть чего-то настолько сильно, что он готов пожертвовать всем, лишь бы это уберечь. Даже от самого себя. Или: в мире, где у Кевина нет метки, какой ему смысл влюбляться?

— Я хочу. Попробовать, — упрямо отвечает Жан. — Ты не виноват, Кевин, — он вдруг берет ладони Кевина в свои и целует его длинные пальцы. — Ты мне очень помогаешь. Все нормально. Я в порядке. Я же знаю, что ты тоже этого хочешь. Хочешь ведь? — Я готов ждать столько, сколько будет нужно, — отвечает Кевин спустя минуту молчания, и Жан обнимает его за шею, притягивая к себе. Кевин ложится на его грудь. Близко. Чувственно. Лучше секса, если честно. Но иногда и правда хочется ещё ближе.

Кевин не умел быть нежным — он просто не знал, что такое нежность, она осталась в его воспоминаниях мерцающим пятном, пудровым шлейфом, ароматом духов его матери, которая укачивала его на руках, гладила по волосам, когда он засыпал или сидел с ней, и привила ему любовь к тактильности — и своей смертью обрекла его на вечный тактильный голод, потому что Воронам были чужды объятия и секс по любви, а не ради разрядки. Кевин мало знал о нежности, но пытался быть нежным с Жаном — как умел.

— Trois. Deux, — проходит минута, а по ощущениям Кевина — все десять. У него кружится голова от возбуждения, он почти не может дышать — только стонет и плавится от количества прикосновений и любви, которой его окружают. Жан что-то шепчет ему на ухо, но Кевин не разбирает ни слова. Его мозг отчаянно требует разрядки, отказываясь думать о другом, и Кевин отключает сознание, твердя себе, что осталось совсем немного. — Une, — наконец выдыхает Жан ему на ухо, и Кевин жмурится. Отчаянно. Нетерпеливо.

Иногда Жан искренне жалеет, что не может испытывать к Джереми чувств: сейчас, целуя его в шею и спускаясь губами ниже, он отмечает совершенство его тела. Бархатная кожа, ровный загар, маленькие родинки по всему торсу. Жан думает, что было бы здорово иметь Джереми в качестве партнера — постоянно наблюдать перед собой это тело, давать ему ту любовь, которой оно заслуживает. Жан не может ее предоставить. Он знает, что он влюблён в человека недосягаемого, а Джереми он может лишь причинять боль.

Джереми, Кевин и Жан решают вместе приготовить имбирное печенье на Рождество. Кажется, только печеньем дело ограничиться никак не может.

В Гнезде, в этом бесконечно тёмном, красно-чёрном лабиринте боли и страха, у Кевина был свой свет. Маяк, который указывал путь, не обращая внимания на собственные раны. Этим светом для него стал Жан, и их близость была единственным способом спастись.