Рин предложил спор только для того, чтобы Исаги оставил его в покое и не мешал ему тренироваться. Рин «простит» Исаги после победы в матче, ему не нужна его «жопа».

Рин бросает Исаги. Не объясняя причин, просто в один момент ставит перед фактом, что всё кончено. Исаги остаётся один. С вопросами, на которые нет ответов, и болью, которую не заглушить. Они сталкиваются ежедневно — на тренировках, в столовой, в коридоре, — не давая друг другу забыть об общем прошлом. Они пытаются строить новые отношения и надеются, что это поможет. Они делают вид, что всё позади, хоть и понимают: никто не сможет заменить того, кого сердце отпускать не хочет.

— Я не понимаю, — хмурясь, говорит он. — Что мы не можем? Щёки Исаги вспыхивают ещё сильнее. Он наклоняется вбок, чтобы взглянуть на цифры над входом в раздевалку — и выглядит чуть более взвинченным, чем обычно. Рину вдруг хочется пригладить его торчащие волосы — и он просто берёт и делает это. — Ты знаешь, — повторяет Исаги, но теперь с куда большим нажимом — настолько, что Рин начинает понимать: от него действительно ждут, что он что-то знает. ____ — Нет, можем, — уверенно говорит Рин.

Оказавшись в разных командах во время «Лиги Нео-Эгоистов», Рин чувствует себя напряжённо. И не в силах уснуть, он делает нечто совершенно несвойственное себе: пишет Исаги. То, что начиналось как случайная переписка, быстро перерастает во что-то гораздо более интимное.

Они встречались после игр с шестнадцати лет. Четвертьфинал чемпионата мира не стал исключением.

Для Итоши Рина, живущего вместе со своей дочерью, лучший друг детства пропал пять лет назад, забывшись где-то в глубине воспоминаний. Но раз так, почему же он сейчас смеётся вместе с его юной дочерью? И ведь после появления Исаги в совместной жизни молодого отца и дочери возникает чёрная полоса.

Итоши переворачивает его, подхватывая под грудной клеткой, и Исаги звучно ойкает, лишëнный опоры на пару секунд. Рин лезет под резинку белья, не церемонясь и явно не намереваясь долго возиться с растяжкой. Когда они трахались в первый раз—в душевой после матча с Локи и прочими—Рин только по-быстрому вошёл в него двумя пальцами, почти сразу же убрав, а после, попутно криво объясняясь в чувствах и чуть заметно краснее, отымел его до необходимости взять перерыв на целые сутки.

Рин опускает глаза: у Йоичи давно стоит. Он здорово напугал его, но он всё ещё возбуждён—Итоши опускается на кровать рядом с ним и льёт смазку на свои пальцы. Капли падают на тело Исаги, он продолжает о чëм-то просить, но слова сбиваются в одну общую кучу, в которой ничегошеньки нельзя разобрать. Там, очевидно, что-то между "пожалуйста" и "я тебя ненавижу". Как всегда.

Исаги не мог представить, что пристрастился к голосам вроде Рина, которые грубые и властные. Нет, он думает, что голос Рина — это тот же самый голос, под которого он дрочил последние несколько месяцев. Исаги никогда не думал, что этот голос появится перед ним в том же городе, в котором он живет. В том же университете, на том же дурацком курсе, что и он.

Кожа горит от прикосновений, а воздух из лёгких выбивает от непрекращающихся поцелуев куда-то в шею. Рин готов вот-вот оттолкнуть, разбить ему нос, чтобы не смел дозволять себе столь многое, но Исаги удаётся одним лишь словом удержать его и забраться почти в самую душу. Никогда прежде Рину не было так невыносимо жарко и.. хорошо.

Так не должно было быть. Не должно, а Рин это игнорирует и растворяется под чужими ласками, доверительно протягивая свои руки и обхватывая взмокшую шею. Исаги Йоичи его очаровал и, может, стоит бы это признать.

Когда Йоичи решил нанять репетитора по английскому, он не думал, что ему придётся учиться не только грамматике, но и самоконтролю. Итоши Рин — холодный, строгий и слишком красивый для собственного блага. А ещё он явно получает удовольствие от того, как Йоичи краснеет, забывая, где в предложении ставить артикль. Но что делать, если в голове всё чаще крутится не Past Perfect Continuous а мысли, которые точно не входят в учебную программу?

— Мне нужен достойный соперник, чтобы поглощать, если ты не понял. А Рин и понял, хоть его никто и не спрашивал, хотел ли он понимать. И только по привычке цокает, когда отвечает: — Иди уже спать, неженка.

Насколько нормально хотеть видеть во враге достаточно сильного игрока, лишь бы ни одна другая собака не смела соперничать с ним? Насколько нормально так сильно желать обладать кем-то? На ноль процентов – отвечает сам себе Итоши, и прочитайте эти вопросы снова.

йоичи с превосходной скоростью учится — так наращивает амплитуду и так хорошо заполняет голову своим пульсирующим внутри членом, так охуенно выбивает из головы навязчивые мысли, уже который год терзающие душу, что рин стонет невольно, капая слюной на пол, брови слабо хмурит и прикрывает веки, на изнанке которых он видит, как рябит перед зрачками, точно потревоженные осенние воды спокойствия, в которые блинчиками кидают плоские камни.

— Ты всё время такой милый и благородный до жути, словно тебя не парит всё это! Раз так, то почему бы тебе, наконец, не предложить... — Заткнись, — Исаги хлопнул по лбу брюнета ладонью и, вцепившись в тёмные волосы жёсткой хваткой, притянул голову Рина к своей. — У меня тоже есть терпение, но оно не бесконечно.

— Кайзер, да Кайзер. Чего ты в нем нашёл? Чтобы до следующей нашей совместной игры ты не кооперировался с ним. Его игра недостойна твоей. Играть с тобой могу только я.

Если бы не Кайзер, его неоднозначные касания и двусмысленные ухмылки в матче с Италией, Итоши, обычно спокойный и старающийся казаться отчужденным, не завелся бы с пол-оборота, не ворвался бы в раздевалку немецкой команды, не ввалился бы в незапертую душевую кабинку. И не трахнул бы Йоичи до трясущихся коленей и сорванного голоса, неистово и дико, словно в последний раз, словно вероятность еще раз знойно отыметь Исаги с сегодняшнего дня устремится к нулю.

Исаги Йоичи именно тот омега, что ненавидел альф вроде Итоши Рина. Надменный, высокомерный, непомерно гордый, да что этот гадкий тип о себе возомнил? А сам Рин думал по - другому.

Прикосновения для многих значат обыденность, а для других признак близости и симпатии.