— Возляг со мной, Фаенон из Элизии Эйдеса! — Слова Мидеймоса раздались в раскаленном донельзя воздухе Колизея, как гром среди ясного неба, вызывав недоумение у Императора и его верных подданных. Теперь Бессмертный гладиатор был самой интересной фигурой на песчаном поле, усеянном трупами. — Наглец! — приходя в себя, расхохотался Фаенон, его смех был полон показного безразличия, как будто он слышал шутку, недостойную внимания. Но Мидей уже знал, что Император не посмеет отказать любимцу толпы.

Мидей уже заведомо знает: никакой этот вечер не добрый. С одной стороны, это, должно быть, самый лучший день в его новой жизни, с другой — самый худший. Он наткнулся на ту петлю каноничных событий, угодить в которую просто категорически было нельзя. Но… раз уж его затянуло немного не в тот временной период и не в тот мир, в котором находился, например, первопроходец, разве не может он попытаться осмелиться?

Фаенон всегда отдавал и ничего не просил для себя. Но желать чего-то не так уж и плохо, да?

Когда всё кончается и они вспоминают все свои прошлые жизни Фаенон не может показаться остальным златиусам на глаза. Но Мидей ищет его как одержимый. И, конечно, находит. И они едва не захлёбываются в слезах. Но остаются в объятиях друг друга потому что только так правильно.

Мидей любит извиняться тихо, едва-едва слышно, больше предпочитая делиться своим теплом с вечно мерзнущим Фаеноном. Берёт его ладони в свои — ледяные запястья с сужающимися и проявляющимися под тонкой кожей сосудами. Создавался невероятных контраст от его вечно горячих рук с твердыми мозолями на подушечках пальцев. Фаенона ведёт от этого контраста. И даже если его руки так и не согреваются — он уже заведомо знает, что ему тепло.

Они росли вместе в тени дворцовых сводов: принц и его шут. Их миром стали потайные лестницы, а языком — украденные поцелуи под маской смеха. Но у королевской сказки строгие законы. Теперь им предстоит сыграть свою самую сложную роль: тому, кому разбивают сердце, — продолжать смешить. А тому, кто его разбивает, — надеть маску равнодушия и выйти к алтарю. Ау где Фаенон шут, а Мидей принц.

Агапэ — одно из четырёх древнегреческих слов, переводимых как «любовь». В философии Древней Греции используется как описание бескорыстной, жертвенной любви, основанной на милосердии. В христианстве же агапэ — это любовь Бога к человеку и любовь человека к Богу и ближнему. Это любовь, которая ищет блага для другого, даже ценой собственных интересов. Мидей, кажется, пережил эту любовь во всех смыслах.

Их связывает меч, долг и то, чего нельзя называть любовью. Но когда прошлое пробуждается, даже солнце Амфореуса не сможет осветить ту тьму, что дремлет в сердце Спасителя. Ведь, возможно, тот, кого он хочет защитить, — именно тот, кого он когда-то уже убил.

Иногда — раз в сотню тысяч или пару миллионов циклов — Каослана позволяет себе слабость.

Господа Трибби задумчиво склоняет голову, предлагая ещё один метод терапии: химеры из Сада Жизни и спокойные разговоры. Это должно расслабить. Фаенон, всё ещё чувствующий вину перед златиусами, без промедлений соглашается.

На заре новой эры пробуждающегося бога раздора терзают обрывки воспоминаний, которых он никогда не видел.

Тут и там распространялись волны дрожи. Перегрузка. Колоссальная сенсорная перегрузка. Он готов был ощущать на постоянной основе меч в животе или едва ли не снесенную с плеч голову, держащуюся на одних только сухожилиях, но не медленные осторожные прикосновения.

— Ита-а-ак... — начинает Трибби. — Ну и ситуация, — сетует Аглая. — Интересно, кто ему поможет, — задаётся вопросом Триннона. — Дело за тобой, Мидейчик, — шепчет Трианна, приложив крошечные ручки ко рту, как будто и так не очевидно, что его судьба была предрешена, как только они все посмотрели на него. — Отличная идея. Доверить уход за ним маньяку-убийце, и что же может пойти не так? Или: проклятый Фаенон не может ни говорить, ни видеть, ни слышать. Мидею поручено заботиться о нём.

Когда Фаенон улавливает исходящий от Мидея слабый запах приближающейся течки, ему в голову впервые приходит мысль о том, что он никогда не чувствовал его раньше, даже когда они занимались любовью. ― Ты очень громко думаешь. Хочешь предложить свою помощь? ― усмехается Мидей чуть надменно, но спокойно. Фаенон хочет ― он никогда не пытался разыгрывать из себя святого, ― но он не ожидает того, что Мидей, по-видимому, замечательно переносит течку и без его помощи.

Навязчивое желание переспать с соседом тянуло пах Мидея так, будто он только-только окунулся в пубертат. А Фаенон, словно зная, как Мидей реагировал на него, специально подливал масла в огонь: то выйдет абсолютно голым из душа, то невзначай нарушит личное пространство Мидея, которое он так тщательно оберегал, шепча ему всякие пошлые пакости хриплым, полным истомы голосом. И это знойное соседство сводило Мидеймоса с ума, лишая его всех трезвых мыслей.

"На что ты уставился, Спаситель?" Даже сейчас в голосе Мидея есть определённая надменность, и Фаенону не удаётся скрыть своей улыбки при этой мысли — ему казалось восхитительным то, как гордость не покидала мужчину ни на мгновение даже в такие интимные моменты, разделённые на двоих. "Разве мне запрещено тобой любоваться?"

По статистике, 95% всех людей видят сны, а 60% хоть иногда их помнят. Мидею двадцать шесть и он просыпается от весьма неприличного сна.

Что сильнее—кровные узы или семья, выбранная сердцем? Мидей ненавидел всех,у кого была большая семья. Фаенон мечтал хотя бы о какой-то семье. Они нашли друг друга и обрели долгожданное братство. Но что они будут делать,когда на пороге их нового дома появится женщина, бросившая Фаенона много лет назад? Смогут ли двое мальчиков защитить свою семью, или прошлое разрушит их хрупкое счастье? Ау со сводными братьями

— Спаситель? — Да? — Ты можешь заставить меня заплакать? Однажды вечером Мидей обращается к Фаенону с очень странной просьбой.