— Опа… а ты чего тут делаешь? — под столом, прямо между его ног, красовалось лицо его любимого противника, схватки с которым всегда будоражили кровь. Голубоглазый был настолько пьян, что едва понимал, где находится и что делает. В какой момент вечеринка перемирия «Уборщиков» и «Райдеров» превратилась в это?

Лекарство от наркотика отличается лишь дозой, как и наркотик отличается ею от лекарства. Занка подсел на первое, Джаббер — на второе. Одно помогает облегчить хроническую боль страдающему много лет от самого себя, другое — испытать доселе неизвестную эйфорию тому, кто успел её забыть. И то и другое вызывает привыкание.

Он не очень любит нахваливать Вонгера. А вот когда тот, сладко развалившись на подушках, смотрит на него, как на свое сокровище, Занка чувствует, как эти хищные глаза цвета фуксии его сжирают, даже на расстоянии. Вот это он очень даже любит.

Во всём происходящем не было ни крупицы достоинства. Ни в том, как их зубы сталкивались, когда поцелуй углублялся; язык находил язык, а из уголка рта стекала слюна. Ни в том, как блуждающие пальцы уже начали расстёгивать его рубашку, и части одежды бесшумно падали на пол. Ни в том, как он глухо стонал, вжимаясь в колено, зажатое между его ног, всё сильнее притягивая руку за головой другого. И уж точно не было ничего достойного в том, что этим «другим» был Джаббер Вонгар.

Проиграв Джабберу дважды, Ниджик так и не пришел в себя. Он всегда знал, он не был гением, но старался что есть мочи, чтобы добиться той крупицы успеха, той тонкой нити самооценки, веры в свои силы, что вандал разрезал, расплел по волокнам и сжег. И все же Занка не из тех, кто так легко опустит руки, потому жажда мести, нужда вернуть, поставить на ноги и отряхнуть свою гордость переполняла его, заставляя идти на неописуемые безрассудства, как сейчас, например.

– Что... Что ты чувствуешь ко мне? Мечтательная улыбка расползлась по щекам Джаббера. Он вновь закрывает глаза, закидывает руки за голову и удобнее устраивается на продавленном матрасе. – Признаний в любви не жди, я не принц на белом коне. Занка молчит, смотря на него; в груди неуклюже и тяжело переваливается какое-то странное чувство. – А что это тогда? – Зависимость.

– Что, прям тут? –Заткнись, ради бога, – фыркнул Занка, припадая к его груди и проводя языком по коже. –От ненависти до любви один шаг, да, Зан–Зан? –Скорее, семь банок пива и холодный душ

Хорошо и плохо, бело и черно идут рука об руку, и он устал разделять их на разное. Они одно целое, как сам Занка, бьющийся в удушающем смехе, и сумасшедший, лежащий рядом.

Занка молчит. Только чувствует сырую землю под спиной, пока его грубо тащат, словно мусорный мешок. И в уши просачивается напев веселой песенки, никак не располагающей к веселью.

Это не был выбор между добром и зло, скорее, выбор между двумя видами падения: знакомым, темным, одиноким и неизвестным, светящимся этим странным голубым светом, в компании того, кого бы еще вчера парень предпочел обойти стороной.

Инструмент Джаббера не только верёвки шибари, затягивающиеся в безупречные, унизительные узоры. Его оружие — похвала, что жжёт сильнее оскорбления, и унижение, что пьянит как признание. Его цель не сломать кости, а выстроить новый условный рефлекс: где поза покорности будет вызывать дрожь облегчения, а собственное тело станет предателем, жаждущим внимания своего палача.

Занка чувствует ожоги его отпечатков. Они расползлись по телу, как вездесущее проклятье, мифическая скверна или какое-то заразное кожное заболевание. Из-за Джаббера Занке кажется, что он весь в лишаях и некрозах, хотя на деле это лишь поцелуи и синяки. Его следы горят и чернеют струпьями на шее. Но гораздо хуже то, что теми же струпьями Занка покрыт изнутри. Целиком. Потому что Джаббер — это болезнь.