Самое отвратительное, что только может быть на свете — бессилие, которое поглощает с головой, душит своей когтистой пустотой, не даёт и слова вымолвить.

Санкт-Петербург не забудет, но простит. ленинград возненавидит и никогда не смирится.

Александр Романов смело глядит вперёд, в светлое будущее. Он любит литературу до безумия и желает собрать свою собственную библиотеку. Саша Невский стыдливо прикрывает глаза, уже не веря в спасение. Он сидит в квартире перед опустевшим стеллажом и выбирает следующую книгу для розжига.

москва еле как привык к ленинграду, а время слишком быстро меняется — мише к шуре привыкать приходится заново.

Двойное свидание, должно быть, было не лучшим решением.

В марте сорок первого Николай Павлович приказал учредить комиссию для составления проекта железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом. Саша ему эту новость сразу сообщил, практически залетев в свой кабинет, когда Московский был там. Романов говорил чуть сбивчиво, активно жестикулируя и ероша свои волнистые волосы. Миша смотрел на него удивлено, хоть и понимал, что строительство этой дороги является лишь вопросом времени. Вести действительно просто замечательные.

Александр Петрович, который ему едва до локтя достаёт, смотрит на него так восхищенно до омерзения своими серыми наивными глазами. Когда-то и его голубые глаза были такими же яркими и светлыми, как у Петровского Парадиза. Он смотрел на него почти влюблённо, что аж хотелось спрятать мальчишку куда подальше от себя, лишь бы не видать больше.

Александр Петрович резко поднял голову и уставился на Мишу, разглядывая недоверчиво его полусонный профиль. Не верил он этим двум заветным словам, которые мечтал услышать с тех пор, как увидел его впервые. За все те годы, что его наставник провёл в беспамятстве, Романову и голос его мерещился, и как тот просыпался... А сейчас Михаил Юрьевич живой и здоровый, смотрит на него так, как раньше этого не делал, даже говорит и... Вовсе не пытается задеть как-то, а наоборот, хвалит. Похоже на бред.

Две столицы, два крупнейших города страны. Вроде бы какие вообще различия наших мегаполисов?! А они есть, например, языковые.  Или, помогите Мише и Саше понять друг друга. 

Москва во второй раз в жизни упаковал подарок для Саши.

Девятьсот дней Ленинград героически стоял на ногах, чтобы в конце можно было упасть. Теперь падать не страшно, потому что теперь он знал, что его удержат.

Саше нельзя пить, он это понял давно, но пьёт. Поэтому сейчас он стоит перед квартирой Миши в платье и на каблуках.

— Я рад, что Вы позвали меня на праздник в честь своего дня рождения, Александр Петрович, — говорит финн, обвивая пальцами тонкую ножку бокала с шампанским, — еще у меня есть к Вам разговор. — Разговор? — переспрашивает Романов, — если это что-то важное, то предлагаю отойти сейчас. Может, я смогу Вам помочь чем-нибудь.

Москва очнулся в 1821 в Петербурге и увидел как без него изменился Саша. Былые чувства обоих лишь крепли, но все так же скрывались. Миша хранил в памяти образ, который покинул его слишком рано, но вот на дворе 1825, начало декабря. А Саша к нему больше не приходит.

Пока все мечтают найти свою родственную душу, Миша надеется никогда ее не иметь. || Соулмейт!AU, в котором один чувствует боль второго как свою.

Когда Миша вошёл в зал для собраний, то увидел сидящего Сашу. Он хотел подойти к нему и обнять, но его слова заставили остановиться. — Я не хочу с тобой разговаривать! — со злостью произнёс Саша, не поворачиваясь

Интересную шутку сыграла судьба: Город Любви, очаровавший полмира, страдает по тому, в ком он ни разу за двести лет не видел и намека на взаимность...

Пионы в феврале. Он зарывается лицом в плечо Москвы — и на секунду забывает, какого цвета у него глаза. Только на секунду.

Саша переезжает в новую квартиру и приглашает Мишу оказать содействие в переборе всех вещей. Разбирая пыльную антресоль, они находят старую увесистую шкатулку, полную писем, фотографий и безделушек XIX века. Каждая вещь - портал в прошлое: смешное, нелепое, трогательное и смущающее. Теперь им предстоит решить, что взять с собой в новую жизнь, а что оставить в стенах старого дома, где остались тени не только вещей, но и осколки их совместного прошлого.

Даже чересчур.