и он сидит, смотрит в окно, за которым мерцают маленькие светила, что идеально складываются в их неидельные созвездия, пока где-то за несколько сотен километров в кресле первой попавшейся попутки по дороге домой сидит безумно потерянный мальчик, чей чулан полон дисков из средней школы и раритетного барахла, устремив взгляд на те же самые звезды.

Нужно что-то делать: Шерлок Холмс совсем не заинтересован в уроках вождения, а его учитель, Уильям Мориарти, не знает, что делать. Пока однажды ночью его пьяный ученик не сообщает ему интересную информацию... И вот решение найдено.

он обещался и клялся — самому себе ли, осаму ли, — что будет изредка о нём вспоминать.

ему достаточно понять, что он не одинок. что его мысли можно расставить по полкам, что можно разум привести в порядок. что в окружении бетонных многоэтажек и блёклых красок есть что-то ярко-насыщенное, называется любовью и ощущается вибрациями внутри. вызывает привыкание. насовсем.

а в мыслях только бард, маленький и перепуганный, уставший в поисках вдохновения, исписавший все найденные бумажки строчками о чьих-то пылающих кудрях, об угасающем огне заката, разливающегося в радужке глаз, да о шершавых пальцах, с кончиков которых слезает кожа из-за постоянного воздействия высокой температуры.

Гето Сугуру много чего не понимает, но старается. Хотя иногда эта схема дает сбой и приходится пожинать плоды ломающей его систему неизвестной, которую игнорировать не получается.

и звук улыбки неисправимого такой особенный, — можно узнать из тысячи, да что уж там, из тысячи тысяч. едва уловимое звучание оголяющихся от счастья зубов будоражит каждое нервное окончание на теле леоне, пока в голове взрывается самый настоящий фейерверк из серотонина. и аббаккио думает о том, как же ему, черт возьми, повезло, что бог благословил его величайшим из своих даров — возможностью слышать эту улыбку каждый день.

Тэхун не признается, но он гордится своим мальчиком явно больше, чем его собственный отец когда-либо.

и джотаро с улыбкой смотрит на подрагивающие в такт музыке колени нориаки. его придурошного нориаки, который вечно спотыкается о шнурки своих кед, носит карандаш за ухом, а неделю назад самостоятельно сжег свои идеальные каштановые волосы, и теперь ветер покачивает ягодные завитки, которые до сих пор воняют дешевой краской. придурошного нориаки, который всю свою жизнь превратил в сплошное избегание.

и они бегут, даже не глядя на салютующего им паннакотту, пару раз почти наворачиваются с лестницы и буквально запрыгивают на задние сидения машины их личного водителя, пока гвидо пускает припрятанные на особый случай холостые патроны в воздух, приводя всю охрану здания пассионе в замешательство. и смеются, смеются, да так звонко, словно дети, сбежавшие с уроков в школе, едва не попавшись учителю. если бы только был в этом мире способ сохранить этот момент навечно…

боги не вмешиваются в жизни людей. они только покорно наблюдают за событиями, не пытаясь помешать естественному течению времени. и лишь один архонт обходит это негласное правило стороной.

время останавливается, звёзды на небосклоне замедляют свой вечный ход, даже ветра на мгновение затихают, когда всё самообладание рыцаря трескается и рассыпается в надёжных руках рагнвиндра.

осаму — главная забота достоевского.

чес молчит. но говорят его руки, приглаживающие волосы и согревающие спину. чес молчит. но говорят его глаза, аккуратно и заботливо всматривающиеся в веснушчатое лицо. чес молчит. но говорят его губы, оставляющие еле ощутимое тепло на лбу.

и они сидят на кухне под светом тусклой лампочки и под гундеж старого холодильника, ковыряя ложкой кремовые цветочки. се лянь и вправду расцвел в отношениях с этим своим хуа ченом. кожа приобрела почти незаметный загар, с щек не сходит румянец, губы всегда тронуты легкой улыбкой, а сам он едва ли не светится. и так тепло на душе видеть его больше не бледным, исхудавшим и совершенно не ценящим себя, а по-настоящему счастливым.

потрескавшийся потолок и извечные трещины в карих глазах. осаму лежит у него на коленях и выдаёт себя, притворившегося спящим, лишь подрагивающими ресницами. достоевский почти невесомо проводит рукой по его волосам, уже не чувствуя никакой ломкости.

достоевский держит его за дрожащую руку до тех пор, пока у осаму не перестают плыть хрущёвки в окне перед глазами.

фёдору голову кружит то ли от высоты шестнадцатого этажа, то ли от холодных пальцев в своих волосах и неестественно горячих и кофейных губ на собственных губах.

...и один, когда она в этом удостоверилась

Нёвиллет знал, что к этому моменту алкоголь уже покинул его организм, но он никогда за всю свою долгую жизнь не чувствовал себя настолько пьяным. Треклятые бабочки махали своими треклятыми крыльями прямо под его кожей. Внутри него словно восходило маленькое солнце, его сердце уже не знало – замереть или колотиться со всей дури; теперь оно билось в каком-то невнятном, неровном ритме, и Нёвиллет уже готов был оторваться от земли и взлететь в воздух, как вдруг услышал чужой голос: – Вот чёрт.