Сириус погибает от жары зимой, Римус кутается в сто слоев одежды всё лето, а Джеймс проверяет теорию каминов и открытых окон. Соулмейты такие соулмейты.

Пасхальные каникулы, наконец, наступили. Джеймс и Питер разъехались по домам, оставляя своих лучших друзей наслаждаться лишь обществом друг друга и тем самым предоставляя Сириусу идеальный шанс наконец-то поделиться с Римусом своим большим секретом.

Во время приготовления ужина с Джоном случается небольшой несчастный случай, и Шерлок... слишком остро реагирует.

«Несмотря на компанию Джона, мысль оказаться замурованным в саркофаге оставалась по-прежнему болезненной». У пойманных в ловушку и ждущих спасения Шерлока и Джона наконец-то появляется шанс поговорить о чём-то, кроме расследования.

Вэй Ин претерпевал сильную боль, но попытался отползти назад. И всё же прекрасно понимал, что из цепкой хватки обозлённого старого приятеля ему не выбраться. Цзян Чэн ускорил шаг, быстро оказавшись рядом, схватил Вэй Ина за ворот одежды. И на мгновение впал в ступор, замерев — дёрнул его чёрт бросить взгляд на точеную белоснежную шею, неприкрытые тканью ключицы. Он так и замер, уставившись на обнаженные участки чужого тела.

Вэй Усянь всегда принадлежал Цзян Чэну — с первого дня в Пристани Лотоса.

Теперь его руку крепко сжимал не мальчик, а сильный красивый юноша — лучший адепт Пристани Лотоса, лучше самого наследника и сына Главы Ордена — лучше Цзян Чэна. Лучше всех, кого он знал.

Мужчина такой сонный, что не сразу соображает, как обращается к человеку напротив. А у Цзян Чэна внутри сердце пылает от любви. И он непроизвольно дергается от резкого крика, но расслабляется, когда сильные руки обнимают за шею.

И выдох, когда двери за спиной закрываются. Все еще хочется спрятаться где-то подальше, трусливо сбежать от последствий решения, но ноги отказываются сделать даже шаг в сторону. Остается поднять руки к лицу и убрать следы влаги с глаз — кажется, Цзян Чэну никогда не было так страшно за реакцию Вэй Ина.

— Ваша кожа слаще меда.

Вэнь Нин был благодарен Вэй Ину за свое спасение, но он ненавидел его за все остальное.

После воскрешения Вэй Ин остаётся в Пристани Лотоса, и Цзян Чэну волей-неволей приходится к этому привыкать. Затем ему открывается нечто ещё.

шёл пятый день учебной недели без приятного чувства собственной ахуенности в гетерохромных глазах влюблённого одноклассника. Кацуки Бакугоу понял, что, помимо этого чувства и обыкновенной злости, в нём засело что-то ещё.

Всю свою жизнь Бакуго вел себя как конченный мудак, но за последние пять лет ему можно было выдать медаль за ублюдство. Он готов подняться на пьедестал.

Шершавые подушечки пальцев Бакуго скользили по коже удивительно нежно, вычерчивая узоры — яркие новые на фоне начавших уже тускнеть. Тодороки закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях.

У них достаточно информации, чтобы прикрыть друг другу спины. Или чтобы включить фильм и долго лежать в обнимку, не говоря ни слова. И всё-таки Шото хочет попробовать немного поговорить словами через рот, поэтому предлагает сыграть в двадцать один вопрос. Кацуки соглашается только в виде исключения.

Один Тодороки Шото, принимать по необходимости ежедневно, пока симптомы не исчезнут.

На Земле двадцать четыре часовых пояса. Гринвичское время в Германии составляло — плюс два, в Японии — плюс девять. И это на самом деле было проблемой. Первое, что стоило уяснить, — Бакуго не скучал. Второе — ему было все равно, рядом Тодороки или нет (если честно, то Бакуго скучал до потери пульса и до бессонных ночей).

Существует много способов выразить свои чувства. Для Бакуго слова всегда будут на втором месте.

«Ты сердишься на меня?» — в смятении спрашивает Бакуго. Тодороки моргает, глядя на него, и ногами заставляет его качнуться внутрь. «Нет, — отвечает тихо. — Почему ты спрашиваешь?» От его тона волосы на шее Бакуго встают дыбом, но это может быть и из-за холода. «Ты стал… холоднее». Тодороки снова моргает, медленно, как их кот, и спрашивает: «О, правда?» Бакуго спорит с Тодороки, оставаясь внутри по самые яйца. Он и вправду хотел бы знать причину.