Шаг вперёд, и стекло снова похрустывает под ногами. Джуён прислушивается: тут тихо. За последний месяц он чётко уяснил: тихо — значит, скорее всего, безопасно. А если будешь соответствовать этой тишине и не создавать большего шума, то считай, ничего страшного не произойдёт. И, может быть, ты даже останешься жив. Если повезёт, конечно.

О некоторых вещах люди не задумываются совсем, даже если они окружают их постоянно. Даже Гониль, привыкший думать обо всём слишком много, вдруг ловит себя на мысли, что был рад не встречать в своей жизни ни намёка на то, как сильно распространилась в его родной стране проституция.

В придуманных мирах виднеются призраки детей, котов и трамваев; На рельсах стынут души, зарываемые в каменные плиты; Любви нет.

сердцу не прикажешь.

— Если бы ты мог задать Богу один вопрос, что бы ты спросил?

Убираясь перед переездом в новую квартиру, Сынмин случайно находит письмо, оставленное Хенджуном перед их расставанием.

— Не отказывай мне. Представь его заместо меня, но только не отказывай мне, прошу, — разгоряченные губы оставляют влажную дорожку на теле, заставляя Сынмина рвано выдыхать и с неуверенностью и лёгким испугом на дне темных глаз смотреть в по-щенячьи умоляющие глаза.

Сколько бы Хёнджун ни пытался бежать от воспоминаний прошлого, те всегда настигают его в ночных кошмарах.

Раньше, читая книги, написанные всякими умными пожилыми дядечками, Сынмин думал, что вырасти во взрослого, одержимого тем самым крохотным, убогим клочком счастья, начавшимся и закончившимся полжизни назад, — худшее, что может случиться с человеком. Каким-то образом в свои двадцать четыре он уже чувствует себя именно таким жалким и несчастным взрослым. // В наличии: одна глухая деревенька, языческий культ, рогатый мальчик, одиночество и нераспустившиеся цветы. Распродано: кислород.

Не уснуть. Джуëн не знает сколько он уже лежит неподвижно с закрытыми глазами и старается наконец-то отключиться, чтобы скорее наступил очередной бессмысленный день, желающий хорошенько его размазать, как глупого мотылька по стеклу.

Жители деревни всегда говорили, что в лесу обитают злые духи. Все боялись существ, прячущихся в густой листве и за широкими тёмными стволами деревьев. Они боялись их сил, боялись того, что духи могли с ними сделать. Мало кто видел лесных обитателей своими глазами, но все несчастья и пропажи списывали именно на них. Все знали — лес кишит всякими тварями, что насылали на деревню неурожай и засуху, и прочими существами, о которых ходило множество историй, передающихся из поколения в поколение.

Серьёзные неполадки внутренних систем, непрекращающееся: «Внимание, внимание, красный уровень опасности...». Джуён вдруг тихо спрашивает: — Что бы ты сделал, если бы должен был умереть завтра? Джисок на секунду задумывается, ведёт плечом: — Не знаю. Поцеловал бы тебя. Они переглядываются и не выдерживают — смеются.

Ли Джуён дал себе обещание – он покончит с собой в тёплый солнечный день.

Мастер аккуратно открывает на груди человека дверцу, достаёт из неё неисправное золотистое сердце — ему действительно нужна помощь. Клиент спит на койке, укрытый серым шерстяным пледом, а у Сынмина полчаса, чтобы заставить это заржавевшее сердце биться с новой силой. Целых тридцать минут человек может прожить без сердца в груди — неудивительно, что в какой-то момент люди решили извлечь из этого пользу. [Fantasy!AU, где Сынмин чинит разбитые сердца механически, ровно как и Джисок]

— Хён, ты не осквернишь меня? Осквернённый ангел... Никогда не сможет вернуться в рай. Он посмотрел прямо на Чонсу, взгляд его был полон необузданной тоски и — глубокого, беспомощного отчаяния.

Нам Гю много курил, натягивал очки плотнее, оглядывал пальцы в тонких силиконовых перчатках, вздыхал и думал. Огонь его жизни стерся где-то между универом и чередой прожитых десяти лет после. Потух незаметно для самого Нам Гю, бросив его в бытие уставшего работяги чуть за тридцать.

Когда наступает последний момент жизни, суетиться уже поздно.

У одного был старый дневник и переломанные карандаши, у другого - плёночный фотоаппарат. Они делили на двоих шесть дней, кривую железную дорогу и тёплые воспоминания.

гаон лежит на старом матрасе, укрытый пледом кое-как, но даже этого кое-как положенного на него пледа гонилем, ему хватает. хватает, чтобы взять того за руку и тихо пролепетать: «спасибо».

По всеобщему мнению, Джисок поступал глупо, когда на заключительном курсе университета взял академический, собрал вещи и сел в последний вагон поезда, увозящий его в глухую северную провинцию далеко от столицы. Увозящий туда, где он не был четыре года со смерти бабушки. Это место всегда было неприветливо к приезжим, но Джисок надеялся, что оно примет его по старой памяти, и он наконец-то сможет разобраться в себе. В ином случае... Окончательно потеряется среди бесконечных снегов и полей.