— У вас скоро руки начнут дрожать от этого, mon cher.– сказал однажды Николай после одного из заседаний Государственного совета. Он застал графа с очередной чашечкой тёмной, окутанной паром, жидкости.

полагаю, граф Бенкендорф первый, кому дозволено трогать императорские цветы, над коими Николай словно над детьми трясётся.

Если бы он на самом деле обладал той властью, которую ему приписывают, он бы поставил во главе государства Константина. Но судьба решила распорядиться с его жалкой жизнью именно таким образом. Являясь царём огромной империи, он попросту не может управлять собственными действиями в угоду сердца.

– Александр Христофорович, вы совсем комплиментов не воспринимаете? Право, не думал, что вас может что-то смутить... Или кто-то?

– Александр Христофорович, в таком случае я обещаю лечить каждую вашу головную боль. – Что-то вы плохо стараетесь, уважаемый лекарь…

Он император теперь. С этого дня, обагрённого кровью.

Правду говорят, что на небе только и разговоров, что о море.

Граф стоял у окна в одном из коридоров, его пальцы судорожно сжимали подкладку мундира. В стекле отражалось его лицо — бледное, с резко очерченными скулами; глаза, обычно холодные, теперь горели тёмным огнём. Он видел, как Николай лично проводил поэта до экипажа, как слегка наклонился, чтобы сказать что-то на прощание, как Пушкин в ответ улыбнулся той дерзкой, бесстрашной улыбкой, которая так раздражала Бенкендорфа. «Он позволил ему называть себя просто по имени. "Николай Павлович".

Единственное, на чём сходятся мнения, – Александр Христофорович Бенкендорф не умеет любить. Какая ирония, раз это единственное, в чём они ошибаются.

С первых дней воцарения между ними образовалась тонкая нить, с каждым разом связывающая их всё больше и больше. Сейчас же генералу казалось, что нить эта медленно истлевает, в чём он сам непосредственно повинен.

— Так вам нравится боль, Александр Христофорович? Нравится, когда с вами обходятся грубее?− граф не видел, но по звуку голоса было понятно, что царь улыбается. Вся ситуация его крайне забавляет.

- Александр Христофорович, как Вы себя чувствуете? - в голосе чувствовались нотки беспокойства. - Как всегда прекрасно, - без тени сомнения произнес граф. - Вы можете врать себе, но императору я врать запрещаю. - Я честен перед Вами, как перед Богом. Николай Павлович тяжело вздохнул. - Граф, поймите, что…, - начал было император, но Бенкендорф почему-то резко поменялся в лице и достал свой пистолет, направив прямо на него. . .

Юного правителя тянет к опытному генералу Александру Бенкендорфу. И Ваше Бунтарство готово на всё, чтобы понести наказание от его рук. Иначе говоря, у Николая — дедди-кинк.

Одному Богу известно, как же Николай Павлович хотел избавиться от груза на плечах. Богу и шефу корпуса жандармов, который скрашивал унылые императорские будни.

Николай сжимает власть в кулаке, но чем крепче хватка — тем сильнее трещины. Государство дышит ненавистью, заговоры множатся, а он больше не может терпеть этот груз в одиночку. В глубине души зреет странная, постыдная жажда: чтобы кто-то наконец заставил его сдаться. Николай понимает — контроль можно терять по-разному. Иногда для этого достаточно одного приказа... который он сам же и отдал.

Они - всего лишь дети жестокой матери - Империи, что хочет вырастить себе достойных. Потерянные души, которых нужно спасать от самих себя. Или предположение, что могло бы происходить за дверьми Зимнего дворца после восстания декабристов.

Они никогда не переходили черту: не обсуждали чувств, не рассказывали сокровенного. Любили в тишине.

Николай Павлович начинает экспериментировать с образами, пить нелюбимый кофе и меняет парфюм каждые три дня. Александр Христофорович пытается не лезть не в своё дело.

Александр стоял возле массивных дверей в покои его величества, неловко перемещая вес с одной ноги на другую. Кажется, он в последний раз так волновался перед собственной матерью, не решаясь признаться ей в своем грехе. Вроде бы он тогда украл яблоки у соседа, испортив перед этим ему забор. Ох и отчитали же его тогда.... Сейчас же граф, что казался всем куском резного гранита, памятником без человека, стоял в своих раздумьях, не решаясь постучать.

я вернулась..