Иногда уютный кино-вечер может сделать для отношений гораздо больше, чем сотни слов.

– Ну все, давай, – машет Селина руками, подгоняя его. – Превращайся, или как там это называется. Дай волю истинному себе? Сними свое прикрытие? Или… Дай мне на себя посмотреть. Она пытается подобрать нужное предложение, но это сложно, когда на тебя смотрят как на какое-то божество. Отмахнувшись, она делает шаг вперед к молчаливому Пьеро и оглаживает его костюм, ища застежку.

Каждую вашу встречу, в короткие моменты пребывания наедине, распросы про истинную личину Пьеро оставались без ответа. Каждый раз он неумело увиливал от вопросов, каждый раз останавливал твою руку, когда та подцепляла его маску. Тебя будоражила мысль о том, что он не человек. Ты давно перестала считать себя нормальной. И тогда у тебя появился план. Внутри клокотало от воспоминания о том, что Пьеро посмел "накачать" и оставить тебя в той тёмной палатке. Ты ответишь ему тем же, но немного иначе~

— Зачем я на это согласилась, мы ведь знакомы не больше двух недель, — пробурчала я себе под нос, вспоминая вчерашний повторный поход в бродячий цирк, который уже месяц, если не больше, кошмарит жителей нашего городка. — Пьеро был очень настойчив.

Что произойдёт, если зелёная угроза зайдёт слишком далеко? Что ж... Он получит по заслугам.

Он будет дразнить своими черными когтями. Оскорблять раздвоенным языком. Опутывать щупальцами. Его член разорвет тебя изнутри. Ты будешь плакать, молить о пощаде и кончать в горьких рыданиях. Добро пожаловать на самый интимный и порочный аттракцион!

Шут часто баловал себя в свободное от работы и быта время филосовскими трактатами человечества и психологическими книжонки с разным уровнем полезности и информативности. И к его ситуации неплохо накладывались стадии принятия неизбежного.

Он видел её сотни раз — в рабочей одежде, в пижаме, в том старом свитере, который она отказывалась выкидывать, потому что «он такой мягкий, Шут, ну посмотри, какой он мягкий». Он видел её уставшей, сонной, растрёпанной после душа, с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом. Он видел её в тот первый день, в маленькой квартире, где она стояла у выключателя, готовая к смерти. Но сейчас она была другой.

Это началось с ребёнка. Обычного ребёнка, который пришёл в цирк с родителями и смотрел на представление с таким восторгом, что Мышка не могла отвести взгляда.

В квартире тишина. Свет нигде не горит. Её запах остался на вещах, впитавшийся за долгое время, но свежих ноток нет. Очевидно, она не появлялась здесь с тех пор, как Пьеро покинул её утром.

Не все Алисы остаются в своих сказках. Некоторые сбегают в чужие истории, чтобы найти пристанище в руках двух больших и страшных монстров и на себе проверить остроту языка... и зубов.

Лето. Побережье. Цирк монстров-людоедов приезжает на гастроли в самый разгар сезона, и маленькая человеческая Мышка, бухгалтер, портниха и всеобщая головная боль, внезапно обнаруживает, что море — это любовь с первой волны.

Никаких бубенчиков. Никаких фалд. Никакого театрального пафоса. Только он — без прикрас, без маскирующих слоёв. Каждое движение обнажало то, что обычно оставалось скрытым: как при повороте корпуса под рубашкой проступают контуры лопаток, как ремень на бёдрах подчёркивает узкую талию. "Боже мой, — подумала Мышка, чувствуя, как где-то глубоко в животе разгорается жар. — Он похож на... на нормального человека. На очень, очень красивого нормального человека"

Прозвище "Мышка намертво прилипло к единственной девушке в цирке, как вторая кожа. Как так вышло? И почему именно Мышка?!

Мышка имела ужасную привычку кусать губы. Шут замечал это каждый раз. Когда она сосредоточена — нижняя губа оказывается зажата зубами, и на её лице появляется выражение такой комичной серьёзности, что хочется щёлкнуть её по лбу. Когда нервничает — губы сжимаются в тонкую линию, и она начинает их покусывать с какой-то методичностью самоистязателя. Когда смущена — прикусывает сбоку, отводя взгляд. И это было... мило.

На самом деле ей стоило заподозрить раньше, когда слышала неизвестные фразы, тихие перешептывания циркачей за своей спиной. Но всё оказалось намного проще: Циркачи специально говорили на Португальском языке. которого она не знала.

Шут боялся редко. Настолько редко, что иногда и вовсе забывал какого это - когда кровь в венах стынет, руки дрожат, а мозг отказывается соображать. Но Мышка умеет надавить на больное, сама того не осознавая.

Это началось случайно. Или почти случайно. Шут усадил её на кровать, сам сел сзади и молча начал распутывать её спутанные волосы. Она тогда подумала — просто забота, просто желание убедиться, что она жива и цела. Не придала значения. А потом это вошло в привычку.

Он прошёл в её комнату. Кровать аккуратно застелена. На подушке — записка. «Ушла в город. Вернусь поздно. Не жди. Мышка». Он перечитал три раза. Потом сложил, развернул, перечитал снова. «Не жди». Шут усмехнулся, и усмешка вышла кривой.

Это началось с кашля. Обычного, человеческого кашля, который Шут слышал тысячи раз за свои сотни лет. Но когда этот кашель раздался из её комнаты, он замер с кружкой в руке, чувствуя, как внутри что-то обрывается.