Хотелось курить и ни о чем не думать. Бесило всё.

Сфинкса выводят из себя многочисленные порезы и ссадины на теле Слепого. Он еще не знает, что Крыса таким образом мотивирует его на вполне определенные действия.

"...И я рассматриваю свои пальцы в призрачном свете луны, как будто на них могли остаться следы от ладони Ральфа. Кошачья улыбка, все никак не угасая, блуждает по моим губам, хотя мысленно я готов биться головой об стены от собственной невменяемости. И я сам не знаю, какой такой неуправляемый идиотизм заставляет меня так резко сходить с ума рядом с тобой, и без конца бродить по Дому в надежде случайно встретить тебя..."

Попытки сбежать от себя во благо другого редко венчаются успехом.

Стервятник перестал с ним разговаривать. Ральф понял это не сразу, но довольно быстро. Вежливые кивки вместо приветствия не насторожили, но невнятные жесты и многозначительные закатывания глаз в ответ на любой вопрос выглядели по меньшей мере странно. Ну а когда Стервятник начал избегать встреч, стало ясно как божий день — Птичий Вожак по какой-то одному ему ведомой причине не желает вступать в беседы с воспитателем. И это было весьма подозрительно.

В День Святого Валентина ни одно чувство не должно остаться неуслышанным, Табаки об этом позаботится.

— Что тут у вас происходит? — поинтересовался Ральф. — Шакалья версия «А ну-ка, девушки», — пояснил Стервятник, интимно наклоняясь над ухом воспитателя. Тот вопросительно выгнул бровь, и Птица добавил: — Конкурс на лучшую жёнушку.

— Что это? — Чулки. — Это я вижу, — отозвался Ральф. — Что мне с ними делать?

Надо было быть идиотом, чтобы подумать, что после случая с Максом Рекс не постарается себе навредить.

— Вы преувеличиваете, — упирался Стервятник, преграждая путь в третью спальню и зло раздувая ноздри. — Пневмония — не шутки, Стервятник, — настаивал Ральф. — Тут мёдом и лимончиком не отделаешься.

— Можешь звать меня как угодно, мне все равно. — Прям-таки как угодно? — уточнил Ральф. — Все, что в голову взбредёт?

- Я не уверен, что мне нравятся девушки, - с интонацией умирающего в окружении любящих родственников барона сообщил воспитателю Стервятник. - Так, а я здесь причём? - изумился Ральф и отставил кружку от греха подальше, чтобы не подавиться. Разговор приобретал какой-то неожиданный поворот.

- Подожди-подожди, чего это так сразу, - возмутился Ральф, стряхивая цепкие ручонки, - ты мне сначала приятное что-нибудь скажи, комплимент сделай, а то по мордасам отхватишь и хрен тебе, а не поцелуи.

– Купите, пожалуйста, несколько пачек презервативов, – светским тоном, будто просил передать соль в столовой, сказал Стервятник. Глаза Ральфа распахнулись сами собой, словно он был марионеточной куклой и кто-то резко дёрнул за рычажок, приводящий в движение его отяжелевшие веки. – Чего?

Когда Череп приползает к нему пьяный, злой, искусанный чужой холодной любовью, Седой ломает нервно пальцы; он знает все симптомы разбитого сердца, он сам носит Хиросиму в груди. Не стоит большого труда опознать болезнь.

Череп заходит в комнату и показывает Седому листок, который нашёл во дворе Серого Дома. Альбинос берет его в свои холодные руки, внимательно смотрит на бумагу, перечитывает текст, будто оценивая мастерство автора строк, а потом склоняется над ним так, что белые волосы не позволяют увидеть лицо Колдуна. Череп не хочет видеть и слышать то, как всхлипывает друг, но волос с его лица не убирает. Он тоже понимает, что выхода нет.

Какого же всё-таки цвета слёзы у Стервятника? А кому он позволяет их видеть?..

– Семнадцать лет - полный трындец, Ральф, – пыхтел Шериф. – Ты помнишь себя в семнадцать? Я вот только и искал где бы девчонку притиснуть, и тут у нас тоже самое начнется. Помяни моё слово!

Знай, что я жду с нетерпением твой ответ, / И я не приму, если ты скажешь "нет".

Они любили друг друга и хотели быть вместе