Проси, о чём хочешь, мой Мастер. Ты заслуживаешь любого подарка.

Жизнь здесь, где морская пена в прибой почти оседает на стёклах, не кажется застывшим мгновением. И всё же в их покое на двоих есть константа — Воланд и звонкие шаги по лестнице.

Может быть, думал он, растворяясь и тая, проваливаясь между светом и бездной, пришло время написать новый роман. И роман этот — сатана тотчас полюбит его — теперь будет о них троих в вечности.

И сигарета в пальцах мастера тоже тает, пока Воланд терпеливо ждет ответ на свой вопрос.

– На колени и локти, живо, – следует очередной отрывистый приказ. Облик Воланда неуловимо меняется, его щегольская строгая одежда превращается незаметно постороннему глазу в военную форму, незнакомую Мастеру своим кроем и видом. Черная, сидящая безупречно, туго подпоясанная ремнем, с теми же омерзительно блестящими сапогами до колена и неизменными перчатками. И красивыми яростными орлами на петлицах.

Рукописи не горят. А вот отдельно взятые письменные листы, что стыдно показать кому либо — вполне. Только вот Воланд умеет читать по горящим строкам.

Это началось недавно и давным-давно одновременно. Сначала Мастер грешил на причудливую игру теней, чёртиков в глазах с перепоя, даже помутнение разума от стресса, но нет, реальность прорывалась через все логичные объяснения. У профессора был хвост.

Мастер собирается совершить ошибку, которая будет стоить свободы и жизни, но Воланд его спасает.

Воланд, безусловно, был всесильным Люцифером, да только не учёл он обстоятельства, что тело его, пока он ходит по грешной земле — человеческое. И то, что оно слабое и падкое на болезни тоже не учёл...

- Это ревность, мессир, - Мастер старался придать спокойствия своей речи, чтоб не выдать как ему это льстило. - Дьявол не способен ревновать, - оскорблено фыркнул Воланд. - Вы были уверены, что и любить не способны.

– Мессир, вы же помните, что я в совершенстве владею английским? – На это и расчет, – с некоторым удовольствием отвечает ему Воланд, с привычным акцентом мешая буквы «с» и «ч» в протяжное «щ», зная, какое влияние это оказывает на Мастера.

Воланд прекрасно знал, что небесная бюрократия слишком плохо работает, поскольку ему приходилось отправлять души людей, по ошибке попавших в Ад. У чертей таких промахов никогда не бывает. Почти. Но такие ошибки в работе небес его раздражали. А теперь Гавриил лично посетил его на Земле, да и с заявлением, что снова произошло очередное недоразумение и Мастер не должен был попасть к нему. Встреча изначально была неинтересна Воланду, а после озвучивания цели визита, он тем более начал закипать

...Воланд останавливается, как вкопанный. Он слышит звук тупого удара где-то внизу, прислушивается сильнее, в надежде не ощутить больше присутствия Мастера в этом мире, но чувствует обратное – тот здесь, и еще как, в сознании и в дикой боли.

Воланд хочет всё исправить, а Мастер хочет принять ванну. Каждый из них получит то чего желает.

— Мой дорогой друг, вы в порядке? Выглядите горячим, — Мастер поперхнулся воздухом, а его щеки заалели, как у школьницы, которой в первые раз мальчик помог донести портфель до дома, — У вас случайно нет температуры? Вы не заболели? — встав со своего места он подошёл к писателю и осторожно дотронулся губами до лба. Сердце мастера забилось в три раза быстрее, грозясь выскочить из груди, — Хм, вроде бы температуры нет, но вы всё равно выглядите достаточно болезненно. Вы хорошо спите?

Мастер чувствовал, что создает нечто непоправимое и жуткое, однако не мог перестать писать, слова сами рвались на бумагу, выскальзывая из кончика его карандаша: "И вот тогда на залитых солнцем каменных плитах дворца Ирода Великого появился Он. Глаза Его были разного цвета, походка пружинила, а полы черного плаща развевались подобно крыльям. Он шел к креслу Пилата, улыбаясь уголком губ, и каждый звонкий шаг Его отдавался в голове прокуратора надвигающейся головной болью".

Воланд довольно мурлычет, потираясь о внутреннюю сторону бедра, привлекая к себе внимание, и Мастер задаётся вопросом, как милостивый Бог мог создать нечто столь бесстыдное. Под умелыми ласками он почти забывает о боли, электричестве, морфии, романе и прошлой жизни. Весь мир сжимается до подвальной комнаты, кровати и Сатаны, которому он преподнёс душу и тело.

Мастер вздохнул, отложил листы и обернулся на диван, ожидая обнаружить его пустым, но иностранец был на месте. А молчал Воланд по самой обыкновенной причине: он уснул, откинув голову и подложив под шею согнутую в локте руку. Длинные ноги он вытянул, кое-как уместив лодыжки на подлокотнике. Бегемот развалился неподалеку, выбрав табурет, стоящий поближе к печи, и подставив теплу пушистый бок.

Больше всего на свете Иешуа хотел бы остаться с Понтием Пилатом навечно – забирать его боль себе, говорить с ним про всё, что есть в этом прекрасном мире. Случится как предначертано. И не бывает так, чтобы осталось по-прежнему, но Дьявол очень постарается.

Длинные золотые серьги, спускающиеся до самых ключиц, закрывающие мочку большими жемчужинами, Га-Ноцри всё-таки принял. Однако прокалывать уши поначалу побоялся: когда короткая вспышка боли оглушила, то Иешуа прошептал совсем тихо, на грани слышимости: «Игемон!»