О Эоны, он само очарование.

Они оба страдали от бессонницы. Благо звезды их всегда ждали.

Обычно в свою спальню Авантюрин никого не допускал. Допустить в спальню означало бы допустить и в свою душу, показать свою уязвимость. Довериться. Воскресенье в списке тех, кому можно было бы довериться, находился если не на последнем месте, то где-то около того.

…Он ходит по квартире, убирается, напевает какую-то попсовую песню, которая раздаётся из радио нежным женским голосом, а Авантюрин сидит на крыше дома напротив, с помощью паучьего суперслуха наслаждается знакомым баритоном, повторяющим незамысловатый текст о мечте и размышляет. Сегодня Авантюрин этого мира умер. Он может его заменить.

— скажи мне, святая, в чем грех марии магдалины?

он смеется. он смеется, его губы – спутанная, красная, тонкая нить, навечно завязанная неряшливыми узлами. он смеется и разрешает думать о нём, что хочется и видеть себя неправильно.

И на восьмой день он сам стал грехом. Или: Авантюрин сходит с ума из-за ног Сандея, а тот, в свою очередь, наконец-то добивается своего.

— Камера! Мотор! Начали! Секс всегда был для этих двоих чем-то запретным, сладострастным, а уж на камеру - тем более. Как так получилось?

Что-то невероятно нежное было в глазах Авантюрина — сердце у Сандея замирало, а обязанности кронпринца уходили на второй план. Какая разница, кому и что он должен, когда в его объятиях _такой_ человек.

Между омертвевшими связками застревает только одна фраза — хочу умереть. Но после Авантюрин просыпается.

Он принимает правила игры, повторяет себе — это часть работы, часть игры, в которую они оба играют.

— Ты точно не хочешь? Не беспокойся обо мне, дорогой друг, я давно привык к такому обращению! — Его сбивчивая речь прерывается, когда на щеки ложатся чужие пальцы, сдавливая сладкую плоть. Воскресенье смотрит в глаза и отрицательно качает головой. Не хочет он. Никто не хочет.

а у них поцелуи такие нежные – отпечатывающиеся печалью на чужих губах. а у них так наспех влюбленно — почти до спертых легких, при которых невозможно сделать вдох.

«Ваш ихоровый взгляд произвёл на меня впечатление: решительный и острый, как стрела Охоты, но тихий, словно ночная колыбель. Я думал что встретил рассвет в новой жизни, где могу быть спокоен, однако в конце концов испил яда, но не отравился. Вы такой же губительный человек как и я. Поэтому я понимаю Вас, а Вы понимаете меня. Поэтому Вы — отражение моё, а я — отражение Ваше» Воскресенье – фантазёр, а Авантюрин провожает его в самые неизведанные области фантазий.

Это лишь желание обладать, или всё же что-то большее?

— Отлично. Ставки таковы: выигрываю я, и вы раскрываете свой секрет удачи. Всё же, мне, к сожалению, не так хорошо известна ваша история. Будет интереснее послушать из первых уст. Но если выигрыш будет за вами.., — Сандей многозначительно молчит, а затем расплывается в улыбке, да такой, которую Авантюрин впервые видит за всё время их знакомства. Было что-то в ней одновременно острое и очаровательное, — то вы завладеваете мной на ночь. Как думаете, звучит справедливо?

Золотистый свет звезды — самый холодный свет, не жди от нее тепла. Не жди, что она осветит твой путь.

В тот день, решались довольно таки глобальные вопросы касаемо судьбы Пенаконии. Это было бы важное решение, касаемо возвращения Пенаконии под заботливое крыло КММ. И что же все-таки пошло не так?

Насколько одновременно опасным и влекущим может быть желание узнать чьи-то секреты и заглянуть в чужой шкаф со скелетами?

Нет, он не стоял на коленях перед Сандеем голый. В плане, стоял, но не голый, но в общем можно было сказать нет, одно условия ведь не учтено. Он так и ответил госпоже Ханаби, у которой был до ужаса острый язык на подобные комментарии. Ей лучше было не знать, что она частично была права.