— Сколько мы уже знакомы, Лютик? Сколько тебе лет? — Ах, теперь ты интересуешься моим возрастом! Что, не разглядел морщин? Это неприлично — напоминать артисту о его возрасте! Я всегда говорил, что ты абсолютно бестактное существо. Я должен выглядеть всегда красиво и презентабельно, слышишь, пре-зен-та-бель-но. Я ведь выступаю. — Ты увиливаешь от вопроса. — Сорок два, Геральт. Доволен? — А выглядишь как в тот день, когда мы впервые встретились.

— Знаешь, — говорит Цири, когда убеждается, что Геральт отошел достаточно далеко, что, впрочем, никогда не означает, что он не услышит их разговор. — Он за секунду догадался, что это не ты. Но я не знаю, как. Расскажи мне, если выяснишь.

Геральт и Цири прячутся в Леттенхофе. Геральт устраивается конюхом к местному графу, с которым он, конечно, совсем не знаком.

Просто братья Геральта не верят, что Лютик правда существует.

— Ты только представь себе Юлиана-Джулиана Альфреда Панкраца виконта де Леттенхофа. Который пишет свое имя буквами с вензелями. — Геральт делает небольшую паузу, давая Лютику возможность вообразить означенного виконта во всей красе. — Разве может ему захотеться сидеть со мной на грязном болоте в окружении утопцев, питаться мясом гнильцов и мокнуть под дождем? Лютик утыкается ему в плечо и тихо смеется.

— А ты, — колдунья прерывает его и внимательно смотрит на Геральта, — выговорись хотя бы до полуночи. Вдруг тебе от этого полегчает.

Вальдо Маркс оказывается хэллоуинской нечистью.

— Мой дорогой Геральт, — наконец произносит он, когда к нему возвращается дар речи, и складывает руки на груди. — Так ты весь день не разговариваешь со мной, потому что обдумываешь свою… фантазию? — Я с тобой разговариваю.

Геральт попадает под действие проклятья.

Лютик не был уверен, можно ли технически проклясть ведьмака, но ведь чародеи веками проклинали других чародеев, простой люд, превращали людей в свиней, коронованных особ в ежей, бардов... Он не может на ходу вспомнить знаменитых историй про проклятых бардов, хотя Вальдо Марксу не помешало бы некоторое время походить в шкуре осла.

На Лютика наложили заклинание молчания. На Геральта наложили заклинание правды. Йеннифэр эта ситуация забавляет, но она предлагает свою помощь в возвращении их обоих в нормальное состояние. Может быть, этих двух заклинаний в конце концов будет достаточно для ведьмака и его барда, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Я убил десять человек у тебя на глазах за минуту, — тихо сказал ведьмак. — Почему ты все равно хочешь остаться со мной? Лютик непонимающе посмотрел на него и пожал плечами. — Я не знаю ни одного места на этой треклятой земле, где мне было бы безопаснее, чем с тобой, Геральт, — ответил он просто.

Всякий раз, когда Геральт смотрит на него, Лютик замечает, что его зрачки расширяются.

— Надо быть настоящим идиотом, чтобы влюбиться в меня. — Эй! — возмутился Лютик. — Я не идиот! — Что? — Что?

5 раз, когда кто-то заметил, как Геральт смотрит на своего барда. И один, когда Ведьмак действительно что-то с этим сделал.

Лютик боится серебра. Уже не Лютик?

Некоторые люди рождаются с тысячью родственных душ. Другие — только с одной. У Геральта скудная двойная метка.

В пути компания альфы-недомерка Геральту была абсолютно не нужна, но от Лютика так быстро не отвяжешься. Один из них оказывается не тем, за кого себя выдаёт, и получает метку.

Иногда у Геральта стоит на голос Лютика, на его изящные пальцы, порхающие по струнам - но едва ли это что-то значит, просто реакция на прекрасное. И иногда, возможно, после очередной Лютиковой выходки, Геральту хочется нагнуть его над первой горизонтальной поверхностью и драть от души, долго и сильно - так, в назидание. Что, опять же, ничего не значит - просто достал. Все это бессознательно, незначительно, не важно и неизбежно. Это, бессознательное, стоило бы в себе задавить.

Лютик славится своей любвеобильностью, чем сводит Геральта с ума. Насколько сильно — не выразить словами.