Джисон боролся. Хватал его за руку, смотрел исподлобья и очень понятливо дергал за рукав. Он же не виноват, что его бойфренд — мудлан непробиваемый?

Их график — сука, а менеджеры компании — садисты, но работу в их сфере не то чтобы выбирают, поэтому жаловаться не имеет смысла. Только трата времени. А ведь время можно потратить на себя. И на Джисона.

Под одеялом Джисона совсем не жарко; не хочется вынырнуть, несмотря на то, что то натянуто до самых ушей. И не страшны подкроватные монстры; хвост свободно свисает с края и ни капельки за него не страшно. И хорошо спать там, с Ханом, уютно и мягко, в отличие от собственной неудобной кровати с деревянной подушкой, жёстким матрасом и колючим пледом.

Минхо скучает, валяясь на диванчике в студии, и хочет целоваться, но вот Джисону не до него.

– ты милый, – резко выдыхает незнакомец, притягивая хана ближе. – а ты странный, – наконец-то сумев выдавить из себя хоть что-то, отвечает он.

Зауженные джинсы с дырками на коленях, длинная рубашка в красную клетку и любимый бабл гам на зубах со вкусом кислого яблока. Иногда кажется, что Джисону нестерпимо необходимо что-то держать во рту, чтобы не сойти с ума.

Джисон мечтал стать отцом и имел розовые очки на этот период жизни, однако реальность оказалась труднее. И даже с поддержкой Минхо, некоторых проблем не удалось избежать. А про некоторые — они забыли, но тело само напомнит.

А ведь Джисон был настроен на флирт с этим милым бариста, от чьего голоса он чуть не споткнулся аж на входе. Всё было бы радужно и круто, Джисон использовал все свои флюиды, опираясь на стойку и испуская волны плохого парня: "Мне американо, чёрный как моя душа, детка". Войну начал Минхо, отдав пикапщику стакан кристально чистой воды.

У красивых историй зачастую очень некрасивые финалы, и Джисон об этом знал.

после минхо у джисона всё буквально горит. это жжение на нежной коже колечка мышц, что заставляет ёрзать на месте в любой момент, кажется, не проходит даже через неделю.

Минхо слышит знакомое «Мяу» и оборачивается. Он пытается сдержать умилительную улыбку, видя, как Хан подкармливает сырым мясом Суни, у которого шёрстка блестит из-за дождика, развешанного по всему дому. На звук прибегают ещё четыре пары лап, и каждой наглой мордашке достаётся по кусочку вкусняшки. — А вот всё! — расставляет руки в боки Джисон, слыша очередной просящий «Мяу». — Остальное на Новый Год. И Минхо уже откровенно смеётся, запрокидывая голову назад.

Языки любви — разные. Подарки, время, прикосновения. Они с Минхо говорят о любви на всех возможных диалектах. И даже парочку своих придумали.

— Поцелуешь меня? — тихий шёпот врезался остриём осколков в барабанные перепонки. Минхо выглядел спокойным. Умиротворённым. Без дерзкой нарочитой улыбки или желания засмеяться. Он спрашивал серьёзно. Ответ горел в глазах Джисона чем-то неоднозначным. И по мере расширения его зрачков, Минхо становился тоже чуть растерянным. — Ч... Что? — выдавил из себя Хан.

Зачем Минхо кардиолог, если у него есть Хан Джисон. Тот, ведь, знает и как заживлять сердце Ли, и как холить, и как лелеять, и как нежно беречь, своей любовью кутая.

Шкаф, в котором спрятался Джисон, не таил внутри никакой Нарнии — только выцветшие толстовки, поношенные кеды и гитару с надломленным грифом. Пора перестать верить в сказки. Но как это сделать, если чудо совсем рядом? Оно пахнет хвоей, не нравится маме и приносит тепло в январскую ночь.

Простыни белые, такие, что слепит глаза. За панорамным окном в пол: вид на лес, укрытый снежным одеялом, а у него в кровати — Джисон. Лежит, зарывшись в пушистый плед, совершенно обнажённый и сонный, такой красивый. Минхо — самая настоящая Зима, но его сердце тает, стоит лишь взглянуть на осколок солнечного света в лице Джисона.

Джисон снова стоит на пороге квартиры Минхо и чувствует себя паршиво. Минхо понимает это и молча притягивает его к себе в объятия.

— Невеста, пойдём на свидание! Школьники тут же загудели, будто фанфары на футбольном матче. Кто-то снимает всё это на камеру мобильника, кто-то вражески смотрит в сторону Хана, Минхёк в отрубе под дубом, а большинство начинает кричать «Горько!». — Пошёл нахуй, придурок!