Нелепый, неуклюжий и вредный, не обладающий в совершенстве ни одним качеством хорошего работника, вечно растрачивающий свою неугомонную энергию на молодых и привлекательных посетительниц, а главное, абсолютно не уважающий своих коллег, Танос, как он себя своевольно провозгласил, раздражал одним только своим присутствием. Нам Гю, на него глядя, перманентно закатывал глаза и отворачивался, стоило только крашеному неформалу вбежать в каморку персонала, как обычно, с опозданием на десять минут.

Их выбрасывают на обочине немноголюдной трассы, ночью, в стынь, со связанными руками и зажатой между зубами картой, на счету которой триста миллионов. Первое, что Нам Гю делает после проверки баланса, - заказывает в приложении закладку, а потом вместе с Таносом лазит на карачиках под полусгнившей брусчаткой в заброшенном цеху завода, чтобы отыскать пакетик. Почему Танос пошел с ним – вопрос риторический и не требующий ответа. Нам Гю деликатно не спрашивает. Танос деликатно молчит.

Мама Нам Гю никогда не плакала из-за него, никогда за него не переживала, отпускала гулять допоздна еще дошкольником, не грела ужин, и он ложился спать голодным, не собирала бенто в школу. Танос всегда делился своим.

Погружённые в мир нелегальных гонок, дофаминовой пустоты и больной, разрушительной привязанности, никто из них уже не сможет существовать отдельно.

Октябрь пропитан холодностью, мрачностью и оседающей на языке безысходностью. Смешиваясь с грязной страстью и взаимным презрением, этот месяц, казалось, становится лишь хуже.

верить нам гю — всё равно что верить бешеной дикой собаке. все думают, что его пора пристрелить, но вежливо молчат, а су бон без сомнений руки прямо к раскрытой пасти тянет: «дай лапу, дружок!», за ухом чешет, смотрит на бьющий по полу хвост и восхищается: «смотрите, как улыбается».

Нам Гю много курил, натягивал очки плотнее, оглядывал пальцы в тонких силиконовых перчатках, вздыхал и думал. Огонь его жизни стерся где-то между универом и чередой прожитых десяти лет после. Потух незаметно для самого Нам Гю, бросив его в бытие уставшего работяги чуть за тридцать.

Я бы вгрызся в бочину соседской собачонке, которая посмела тебя недавно цапнуть. Я бы заменил тобой и маму, и папу, и даже свою надоедливую кошку. (Она, кстати, дура, вчера погрызла мою тетрадку по алгебре.) Кем бы ты хотел быть больше? Ладно, все вру. На самом деле я бы просто хотел, чтобы ты меня любил и целовал иногда, возможно, в самых редких случаях, по периметру всего тела. Ты мне откуда-то послан свыше, я это знаю. А еще я знаю, что ты бы ради меня и попить не вынес, козлина

Их маленькая студия за пятьсот двадцать тысяч вон в месяц пропахла масляными красками, грифелем карандаша, картоном, застрявшим в стенах запахом табака и жира, каждый первый день они открывают форточки, чтобы освежить воздух, но тот уже не спасти, поэтому вместо кислорода в комнату залетают выхлопные газы. Они их выселяют с помощью опиатов. Танос кашляет. Танос шмыгает. Танос крутится на стуле около зеркала, разглядывая в отражении под разными ракурсами свою нахуй прожженную слизистую.

Су Бон не подпускает к себе никого. Ни в душу, ни, тем более, в постель. Вместо этого предпочитает обмотаться новым слоем колючей проволоки, зашипеть, оскалить зубы, стоит кому-то подобраться ближе, укусить за протянутую руку. Рю Нам Гю в его жизнь вливается неожиданно.

даже умереть у Нам Гю не получается нормально

– Я бы справился, – фыркнул Нам Гю, но уже без прежней резкости. Он снова промокнул платком его лицо, на этот раз мягче, чуть дольше задержав пальцы на коже. Проведя кончиками по горящим ссадинам на скуле – так осторожно, будто трогал не царапины от массивных колец на чужих толстых пальцах, а как минимум ценный фарфор. Су Бон шумно выдохнул. – Да, знаю. Но я всё равно бы его ударил. [студенты!au]

Сеул уже давно не тот. Город, который когда-то казался Чхве Су Бону живым, пульсирующим, бесконечно притягательным, теперь выглядел словно декорация к фильму, где всё настоящее давно заменили искусственным. В свете неоновых вывесок, отражающихся в лужах после короткого, но мощного летнего дождя, всё казалось красивым — до боли в глазах, до странного ощущения фальши. Красота эта была обманчива, как дешевая обложка на альбоме, который ты бы никогда не стал слушать: совершенно пустая внутри.

Окутанные февральскими холодами, они знают, что никогда не умрут, ведь бездушные не умирают.

— Опять кровь на потолке, Нам Гю, сколько можно, а? — Не я его башкой об стену швырнул.

Рядом на сцену вылезли какие-то девки — намазанные, визгливые, похожие одна на другую, — ну и уёбок. Я твоим сукам глотку перегрызу. Хуй ты перекроешь мои засосы в следующий раз.

Я не любил его. Где-то внутри я знал: если бы он коснулся меня, я бы рассыпался. Не от боли, а от осознания, что касание – тоже форма прощания. И потому мы оба избегали его.

– Меня вчера пикси пожалели. – Что? Шут дергается, как от пощечины, достает один из цветков, что еще остались вплетенными в волосы, рассматривает его. – Они живут в саду. Обычно вредные, как все, кто живет дольше ста лет. Но если тебя поколотили, могут пожалеть. Он протягивает цветок Намгю. – Смотри. Это не местные. Такие в оранжерее не растут. .. – Можешь остаться, если хочешь. Только не зови меня шутом. Я Субон. [рыцарь+шут!ау]

– А я-то думал что все вы, новенькие, безголосые, – 124 щелкнул зажигалкой. Огонек задрожал между ними, отражаясь в чужих кошачьих глазах, бликуя в темных зрачках. Прикурил снявшему балаклаву Субону. Пальцы задели чужой подбородок – мимолетно, машинально. Задержал на нем взгляд. Надолго. – Не нравишься ты мне, знаешь? – сказал он вдруг, – Что-то в тебе не по уставу. Хоть убей, но не пойму, что именно. – Во мне вообще мало чего по уставу, – пробормотал Субон, затягиваясь. [pink guards!ау]

Запись с камеры Пентагона.