— А что потом? Я влюблюсь в тебя? — Потом ты забудешь. Ты всегда забываешь, когда нажрешься, Поттер!

Они никогда не признаются друг другу в том, какой наркотик стал для них лучшим в мире...

-ну, - борис скептически провел взглядом по открывающемуся виду. - я видел вещи покрасивее. тео закатил глаза. -о, ну да! кто красивее? котку!?

- Ну ты и бредишь, durak, тише, ложись, поспи, - а потом - тихо, взволнованно (?), акцент проступает сильнее обычного. - Я тебя тоже, Тео.

Тео размышляет о своих чувствах в письме к матери. «А что, если у тебя такое сердце, которому нельзя доверять?»

– Неплохо целуешься, для первого раза, - откинувшись спиной на подушку говорит Борис, в очередной раз заставляя друга краснеть.

Тот раз, когда Тео не сможет промолчать.

Тео не помнит то, что происходило по вечерам, когда они с Борисом пили. Но все помнит сам Борис. Он помнит каждое мгновение, пытаясь сохранить их в памяти. Павликовский помнит и то, как Тео показал ему картину. И сердцу, наполненному чувством любви, тяжело, ведь об этих часах помнит только он сам. Но действительно ли это так? Или через много лет Тео будет помнить кое-что? Возможно лишь мгновение одного вечера, но и этого будет достаточно, чтобы понять, к кому он прикован судьбой.

Жизнь Тео всегда делилась на до и после. До теракта в музее и после него. До смерти отца и после неё. До потери картины и после неё. До Бориса и...

Господи, это же бред. Потому что они оба под наркотой ... которая всего-то вызывает всплеск дофамина, а не изменяет сознание. Тебе просто чуть веселее обычного, ты можешь расслабиться, и оправдание не прокатывает. Обычно люди называют это так: похоть. Но такие романтичные ублюдки, каким рос и однозначно намеревался стать в зрелости Тео, называют это любовью.

С замком Тео расправляется торопливо, а на пороге, к превеликому облегчению, оказывается всего лишь Борис Павликовский. Правда, смотрит он потерянно и дико, пряча за растрёпанными чёрными волосами яркий фингал под правым глазом, начавший отливать глубоким фиолетовым.

— Сколько еще ночей ты не помнишь? — спрашивает Борис и наклоняется так близко, что его горячее дыхание опаляет кожу. И все снова как тогда в Вегасе: руками по телу, грубо, быстро, в пьяном дурмане и тусклом свете, сочившемся из прихожей, словно так и было нужно.

Выкупив все новоделы Хоби, Тео заболевает. Болезнь проходит тяжело, и антиквар думает - что бы могло ему помочь? Кто бы мог? Ответ один-единственный.

Борис любил торчать до потери сознания, а Тео — любил Бориса.

POV Бориса. Антверпен и пенициллин, Лас-Вегас и бассейн. Boxing Day in Antwerp involving neither party nor escort service, but canned soup, a penicillin injection, and some old movies on Boris’s couch. "Если ничего не сделать сейчас - он отступит. Мы выпьем пива, посмотрим эти сраные фильмы. Он вернется в Нью-Йорк, женится на блондиночке, или трахнет рыжулю, будет ходить весь такой непроницаемый и серьезный, в своих сшитых на заказ костюмчиках, и его больше не поймаешь, улетела птичка".

Объединяющее, не требующее огласки “мы” в словах Павликовского, разливает по сердцу что-то тёплое, стекающее по рёбрам в район живота.

Все эти красивые и искусственные роли могли бы сработать (и утопить его в пучине скуки и вечной тоски). Могли бы. Если бы не Борис.

Талисман, думает Борис. Сокровище. Я тебе - Иудов поцелуй на удачу, ты мне - осязаемую часть своей души. Он тебя к прошлому приковывал за тонкую лапку да на цепочку, а теперь меня к тебе приковал - никуда не денешься, хоть на край света беги, хоть за него.

Он думал, я не замечал, как его отец подшучивает над моим акцентом. Он думал, я не замечал многих вещей.

Спустя пятнадцать лет я, кажется, что-то понимаю. Что-то щелкает. Тихо, как в старых телефонных трубках, когда пытаешься долго и бестолково кому-то дозвониться, психуешь, уже отчаиваешься, а потом раз - и линии соединяют.