выходные которые Гедеон решил провести дома в компании книги, неожиданно приобретают совершенно неожиданный поворот

Люмьер, по мнению Гедеона, совершенно не умеет наслаждаться хорошим вином и пьёт его всегда в пару глотков. А он умеет — просто хорошее вино всегда слаще чужих губ.

— Я уже объяснил, чего хочу. Есть возражения? Материя чуть ослабевает, но не исчезает. Скользит по предплечьям, разворачивается в стороны, тянется к шее, будто разведывает границы дозволенного. Гедеон не вздрагивает — он знает, что это за тон. — Ты всегда говорил, что хочешь честности, — продолжает Люмьер. Голос ленивый, чуть ниже обычного. — Так вот она. Ты мне интересен вот такой… Послушный. Сейчас. Прямо тут.

Нет, блядский характер не вытравить и не спрятать — это несущая конструкция, которую нужно показать всему миру. Но Люмьер попробует вытрахать. Чем чёрт не шутит.

Изначально ностальгировать начал Уолдин. Стараясь отвлечься от раздражающей жары, он словно окунался в прохладные воспоминания. В те самые, где недавно прошедший летний дождь всё ещё напоминал о себе, а они с Гедеоном стояли среди влажной травы и наблюдали за котёнком.

Люмьер вскочил и в следующую секунду опрокинул брата на пол. Гедеон гневно вскрикнул. Люмьер прижимал его к паркету; за спиной Уолдина я не видел захвата, но брат не мог шевельнуться. Но хуже всего было то, что, если кто-то из них приглядится, точно заметит меня под столом.

В любом споре один хитрец–другой дурак. Люмьер мудак в любом случае. Гедеон в этом уверен.

— Просто подумал, может, пора уже остановиться? Не мучай их. Может, девушки — это не твоё? — Намекаешь, что мне пора мутить с парнями? — зло прошипел Гедеон, резко повернувшись к Люмьеру. — Всё может быть, — спокойно, почти бесстрастно ответил Уолдин. Ни улыбки, ни насмешки — только спокойствие. — Ты издеваешься? Ты совсем с ума сошёл, или…

Горячий воздух жжет легкие, когда Хитклиф в бреду вертит головой, к которой вовсю прилипали волосы. Прикрыв глаза, он полностью сосредотачивается на ощущениях, позволяет им доминировать над собой, позволяет Люмьеру доминировать...

После обеда и роли модели для Габриэллы, Гедеон направился в свою комнату, надеясь на немного покоя. Но все планы рушатся в одно мгновение — на его кровати, как ни в чём не бывало, развалился Люмьер.

Кто-то прижимается к нему со спины, заключая в объятия, и крепко целует в затылок. Удивительно, как Люмьеру удается выдерживать эту поразительную грань между насилием и нежностью? Хитклиф чувствует, как Уолдин роется в кудрях носом, как любовно вдыхает аромат шампуня, смешанного с юношескими духами, как его сильные руки при этом туже окольцовывают узкую талию. Хочется прогнать, да сил нет.

Злость копилась и копилась, бурлила и застревала в горле плотным комком, желая вырваться наружу и взорваться. Гедеон упорно подавлял желание разбить кому-нибудь нос до последнего. Он может и в самом деле истеричка, но не до такой степени, чтобы бросаться на других из-за поверхностных эмоций. В итоге произошло то, что произошло.

Они измученны своими обещаниями, ответственностью, тайной, она так тщательно запираемая всю жизнь, теперь на свободе, но от этого не легче. И они делят эту усталость, как сигарету, как бутылку шнапса, и жар прикосновений.

Гедеон всегда выглядел со стороны серьезным, не терпящим медлительности человеком. Но если прочитать его переписку с Люмьером Уолдином, то мнение о нем может поменяться.

Прошлое, настоящее, будущее. Всё отошло на задний план, сузилось до этого момента. Рука Люмьера соскальзывает с чужих запястий к ладони. Несмело, на пробу, накрывает её. А потом, не встретив сопротивления, сжимает её, переплетая их пальцы. Одна из немногих вещей, от которой они не смогли отказаться.

Гедеон легонько ударил его в грудь за такие слова и произнёс: — Какой же ты эгоист, Уолдин.

В работе, скорее всего, совершенно нет канона с настоящими событиями и характерами персонажей. Но просто люмеоны у которых появился белый пушистый котёнок Марсель.

Гедеон ждет, когда Люмьер приедет в номер, но дело в том, что лишнего терпения у Хитклифа никогда не было

«Бесил ли Люмьера Оскар? О да, очень. Мало того, что он тогда оплошал перед Гедеоном, так ещё и постоянно крутится возле него, пытаясь извиниться и выяснить, почему тот так обижен. Иногда вторая причина становилась каким-то огонечком для ревности Люмьера.»