Его преданная любовь к императору - самое страшное оружие государства. Она - бомба, не знающая пощады и не терпящая слабость. Она его сила и погибель. Тонкая грань отделяет одно от другого. И лишь вопрос времени, когда граф выберет второе…

император погружается в работу и забывает уделять внимание своему жандарму, потому тот и думает, что чем-то разгневал Николая.

– Ночью совсем другая жизнь. Хотя бы на время можно забыть о дневных обязанностях, о том, какая ноша возложена на твои плечи.

Бенкендорфа свалила в постель сильная болезнь. Вокруг него постоянно мельтешат врачи, слуги и ещё множество людей, которых Александр не хотел бы видеть никогда. Но лишь одному лицу он рад и через неимоверную боль он ему всегда улыбался.

- Александр Христофорович, как Вы себя чувствуете? - в голосе чувствовались нотки беспокойства. - Как всегда прекрасно, - без тени сомнения произнес граф. - Вы можете врать себе, но императору я врать запрещаю. - Я честен перед Вами, как перед Богом. Николай Павлович тяжело вздохнул. - Граф, поймите, что…, - начал было император, но Бенкендорф почему-то резко поменялся в лице и достал свой пистолет, направив прямо на него. . .

Юного правителя тянет к опытному генералу Александру Бенкендорфу. И Ваше Бунтарство готово на всё, чтобы понести наказание от его рук. Иначе говоря, у Николая — дедди-кинк.

– Александр Христофорович, в таком случае я обещаю лечить каждую вашу головную боль. – Что-то вы плохо стараетесь, уважаемый лекарь…

– Александр Христофорович, не поверите, ещё утром хотел написать вам, что вы мне кое-что задолжали, и меня радует, что вы сами об этом вспомнили.

– По-моему, я всё же обсуждал с вами Петра Первого, причём, совсем недавно, – размышляет Николай вслух, – и вдруг Пушкин, которому что-то от вас потребовалось, тут же пишет про него. Не ваше ли влияние было на него оказано, Александр Христофорович?

– Это приказ императора. Раздевайтесь.

– Молча – это без твоих пререканий и передразниваний. Стонать обязательно. – Ох, Ваше Императорское Величество, ваш рот занят совершенно не тем.

– Проигравший весь день носит женское бельё. Спорим?

– Александр Христофорович, вы совсем комплиментов не воспринимаете? Право, не думал, что вас может что-то смутить... Или кто-то?

Внезапно Николай замолчал. В глазах Бенкендорфа он увидел не страх, а… вызов? Граф слегка наклонил голову. — А если это так, Ваше Величество? Что вы сделаете? Отправите меня в отставку? — Его голос звучал почти насмешливо. — Или, может быть, накажете лично? Николай почувствовал, как что-то внутри него рвется. Этот тон. Эта дерзость. Он схватил Бенкендорфа за подбородок. — Ты играешь с огнем, граф. — Или с вами, государь. И тогда Николай понял. Это была провокация.Бенкендорф знал.

Теперь же граф отсутствовал — по крайней мере, официально. Пока министры деловито обсуждали дела империи, пальцы Бенкендорфа расстёгивали пряжки на императорских сапогах с той же уверенностью, с какой он обычно докладывал о раскрытых заговорах. — Ваше Величество, — министр финансов Канкрин подал толстую папку, — поступления в казну... Николай не услышал конца фразы. Он судорожно сжал подлокотники, когда почувствовал, как руки графа медленно скользнули по его бёдрам.

Граф стоял у окна в одном из коридоров, его пальцы судорожно сжимали подкладку мундира. В стекле отражалось его лицо — бледное, с резко очерченными скулами; глаза, обычно холодные, теперь горели тёмным огнём. Он видел, как Николай лично проводил поэта до экипажа, как слегка наклонился, чтобы сказать что-то на прощание, как Пушкин в ответ улыбнулся той дерзкой, бесстрашной улыбкой, которая так раздражала Бенкендорфа. «Он позволил ему называть себя просто по имени. "Николай Павлович".

Но, как оказалось, намордник действительно был нужен. Хотя бы на один раз.

Про себя же Бенкендорф сгорал от стыда, представляя словно не кожаный предмет упокоился на шее, а длинные белые пальцы правителя обвили горло, при каждом его движении сдавливая сильнее.

Так нельзя. Это неправильно. Сейчас перед ним сам император, а честь того дороже мимолётной похоти. Если даже самого императора то совершенно не тревожит.

Его немецкий и его забота.