— Два твоих желания уже исполнено, — коварно улыбнулся Душенька. — Осталось одно. Ну-ка, поведай мне, чего желают джинны? Обсидиан вроде бы задумался, но взглядом скользил по лицу медленно и изучающе, будто впервые своего спасителя видел. Душенька сглотнул, почему-то под этим пристальным вниманием смущаясь. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Санчез появляется у него на пороге спустя десять дней молчания, и Барси, честное слово, очень хочет его прогнать, но почему-то впускает. Впускает в дом и впускает в сердце — будто хоть когда-то Санчез оттуда вылезал, в самом деле.

Секби дёргает головой. Как объяснить Джасту, что сон отдыха не приносит, он не знал. Это ведь даже не было кошмарами — во сне Секби просто карабкался на гору, но та была высокая-высокая, а груз за спиной становился всё тяжелее и тяжелее. Ещё ни разу он не добрался до её вершины, и это кажется самым обидным.

Она стояла в углу, скучающе обводя взглядом цепких, внимательных глаз весь зал. Гельмо наблюдал за девушкой достаточно долго, чтобы понять три вещи: она здесь одна, на подобном мероприятии впервые, а к происходящему вокруг не испытывает особого интереса. И зачем тогда пришла, понятно решительно не было.

После очередного расставания Жираф снова приходит к Нео, следуя заведённому порядку, но в этот раз уже не может уйти. Как будто хоть кто-то об этом жалеет.

— А вы гад или гадалк? — брякнул Клайд, изо всех сил матеря собственную влюбчивую натуру. До него всего лишь дотронулись красивыми руками, а он уже едет на станцию «Симпатия», начиная уже воображать совсем неприличные вещи. Тьма под капюшоном насмешливо колыхнулась, и Клайд буквально почувствовал на себе взгляд «послали боги придурка». — Что, простите?

Иногда Альцесту казалось, что в свои несчастные двадцать лет он уже играет роль Сергея Васнецова из «Папиных дочек» — при том лишь условии, что вместо дочек у него сыночки. У двух из которых, видимо, начался ещё и пубертат: помогайте все, здесь драма похлеще, чем в турецких сериалах.

Наверное, в сравнении с Алфёдовым Секби проигрывал: он не был баснословно богат, не обладал модельной внешностью, не умел сочинять стихи и играть на фортепиано, но ведь, раз Матерь отдала Джаста именно Секби, значит, что-то в нём особенное и есть? И Джаст… Джаст к нему тянулся в ответ. Он отзывчиво откликался на каждое прикосновение, он смеялся с его шуток, он едва заметно краснел, когда Секби дотрагивался до него на людях. И — почему-то — никогда его не останавливал.

Когда Пугод отрывает его от работы со словами: «Сыграем в игру?», Модди и не догадывается о том, каким счастливым окажется через полчаса.

Последнее задание Заквиеля обернулось сущим кошмаром, и об этом знал не только весь штаб, но и весь город. То есть, город был в курсе исключительно насчёт взрыва — шила в мешке не утаишь, а жертв было прилично. Конечно, это всё списали на террористов, потому что в сознании обывателей супергерои ошибаться не могут. Джаст знает, что это не так. И они — такие же люди, которые имеют право и на эмоции, и на ошибки. Но Зак, опять же, думает иначе. Глупыш.

Не выдержав собственных тревог и переживаний, Обсидиан решается на отчаянный шаг — идёт за советом к самой настоящей ведьме. И почему никто не сказал, что один долгий разговор с ней может решить столько проблем?

Джаст стоит у своей собственной могилы. У надгробия лежат ромашки. Джаст помнит, почему именно они. И знает, что Алфёдов был здесь совсем недавно — он холодному камню рассказывал, как сильно скучает, и стыда за подслушивание Джаст совершенно не испытывает. Иногда ему кажется, что в могиле действительно лежит его тело, и он изо всех сил борется с искушением её раскопать, чтобы убедиться — там никого нет. И доказать Алфёдову, что вот Джаст — он из крови и плоти, он настоящий, он живой.

Одним солнечным утром Нео проснулся, потянулся за телефоном, чтобы написать Жирафу, и обнаружил, что тот его заблокировал. Причём, как выяснилось, абсолютно везде. Даже в Сбербанке. Кто вообще пользуется чёрным списком в Сбербанке?!

Модди кажется, что в его жизни существует всего одна проблема. Проблема обладает коварным прищуром, опасным умением долго и много говорить чуть ли не на любую тему, а ещё способностью искать приключения на свою, чего уж греха таить, просто охуенную задницу. В общем, Модди попал.

Если бы по принятию неудачных решений проводили конкурс, Санчез получил бы гран-при, не оставив и шанса другим кандидатам.

Когда Гельмо в восемь часов вечера подошёл к нему, дёрнул за штанину пижамы и с застенчивой улыбкой объявил, что завтра в школу нужно принести скворечник на конкурс, Клайду остро захотелось возвести памятник собственной матери. (А на следующее утро — собственному сыну).

Новый сосед, переехавший в их дом две недели назад, был странным. Секби и сам кому-то наверняка может казаться чудаком: в конце концов, каждый сходит с ума по-своему. Но странностей в чужом поведении было действительно многовато, и им никак не получалось подобрать достойное оправдание.

Хайди тёплый. Его тепло ощущается через рубашку и затмевает собой даже ветер, гуляющий по всему зданию. На высоте он кажется грубее, порывистее, и оттого Лабус заранее жмётся к Хайди. Знает, что даже когда замёрзнет, уходить от него не захочет.

Когда Нео сообщил Жирафу о том, что они на корабле только вдвоём, он явно не ожидал, что тот захочет сыграть в настолку.

Модди быстро возвращается, спрыгивает на платформу и снова сгребает его в объятия. Пугод носом утыкается куда-то в висок, дышит и не может им надышаться, не хочет его отпускать, и это не навсегда, конечно, только легче от этого всё равно не становится. Трудно представлять жизнь, в которой Модди не будет рядом, а ведь её, как бы глупо это ни звучало, придётся жить.