Воскресенье был сложен. Но не как уравнение, а как…замысел, вложенный в слово. А даже если он и лгал, пытаясь казаться холодной формулой, его танцы на льду так безупречно лгать не могли. Особенно Авантюрину, такому же лжецу.

Раньше, когда Авантюрину рассказывали про Дьявола, он представлял страшное и уродливое существо, внушающее ужас. Сейчас, когда ему говорят про Дьявола, он представляет Воскресенье.

Воскресенье — порядок, нуждающийся в хаосе, но Авантюрин — хаос, стремящийся к порядку, и непредсказуемость его пугает и сводит с ума желанием узнать, что настигнет после очередного обезоруживающего поцелуя.

глупая птичка натыкается сердцем на шип розы, окропляя его горячей кровью, сын бога разбивается на огненной колеснице, где-то в глуби необъятного космического вакуума взрывается сверхновая звуком новогодней хлопушки. здесь же ничего никогда не меняется - пенакония застыла в миге сладкого веселья.

Обычно в свою спальню Авантюрин никого не допускал. Допустить в спальню означало бы допустить и в свою душу, показать свою уязвимость. Довериться. Воскресенье в списке тех, кому можно было бы довериться, находился если не на последнем месте, то где-то около того.

Звёздный экспресс пристал к берегам Пенаконии. На борту появляется гость.

Отвращение или восхищение, что-то обвивает глотку невысказанным, невыраженным, забытым. Счастье в небытии и в неведении, но едва ли искреннее и настоящее.

— Я люблю тебя, — говоришь ты и режешь так глубоко, что мне кажется, я вот-вот умру.

…Он ходит по квартире, убирается, напевает какую-то попсовую песню, которая раздаётся из радио нежным женским голосом, а Авантюрин сидит на крыше дома напротив, с помощью паучьего суперслуха наслаждается знакомым баритоном, повторяющим незамысловатый текст о мечте и размышляет. Сегодня Авантюрин этого мира умер. Он может его заменить.

Великая грёза рушится. Среди ледяных стен тюрьмы бывший глава Семьи и азартный игрок узнают, что значит вновь открыть кому-то своё сердце — только чтобы осознать, что от судьбы не убежать. И что проведённое вместе время оказалось безжалостно быстротечным.

— Камера! Мотор! Начали! Секс всегда был для этих двоих чем-то запретным, сладострастным, а уж на камеру - тем более. Как так получилось?

Гомосексуальность — грех. Воскресение с самого рождения праведно служил церкви, ни секунды не сомневаясь в правдивости этих слов. Вот только что делать, если светловолосый мальчишка, нарушающий добрую половину заповедей одним своим существованием, пристающий к его младшей сестре, вызывает такие чувства? || Ау, в которой Воскресение — ребенок, воспитывающийся при церкви, а Авантюрин — деревенский сирота, пришедший в нее лишь из-за Зарянки, а после переключившийся на ее старшего брата.

Между омертвевшими связками застревает только одна фраза — хочу умереть. Но после Авантюрин просыпается.

Он принимает правила игры, повторяет себе — это часть работы, часть игры, в которую они оба играют.

а у них поцелуи такие нежные – отпечатывающиеся печалью на чужих губах. а у них так наспех влюбленно — почти до спертых легких, при которых невозможно сделать вдох.

«Ваш ихоровый взгляд произвёл на меня впечатление: решительный и острый, как стрела Охоты, но тихий, словно ночная колыбель. Я думал что встретил рассвет в новой жизни, где могу быть спокоен, однако в конце концов испил яда, но не отравился. Вы такой же губительный человек как и я. Поэтому я понимаю Вас, а Вы понимаете меня. Поэтому Вы — отражение моё, а я — отражение Ваше» Воскресенье – фантазёр, а Авантюрин провожает его в самые неизведанные области фантазий.

Он мой мир, он мой, идеал.

Это лишь желание обладать, или всё же что-то большее?

история о школьном знакомстве, которое перерастет в дружбу, или, может быть, во что то большее?

— Ты ангел? — вырвалось из него прежде, чем он успел себя остановить. Незнакомец вдруг застенчиво улыбнулся, и что-то шевельнулось у лица… Он увидел: маленькие крылышки дрогнули, расправились и сложились, прикрывая горящие смущением щеки. — Я сто тридцать восьмой птенец, — загадочно произнес он. — Я рожден для того, чтобы принести себя в жертву. Но если хочешь, я могу побыть для тебя ангелом. — Только для меня? — Скажи мне свое имя, я буду впредь и за тебя молиться.