— Если в тебе гетеросексуал проснулся, то будем прощаться, — шутит Минхо. На чуть более глубоком уровне думает, что в таком случае либо привязал бы Джисона к батарее навеки, либо сменил бы гардероб. На яркий, рюшистый и, прости господи, девчачий. Он и сейчас не против поиграть, но ломает комедию лишь ради того, чтобы насытиться чужими мольбами, потому как это единственный вариант услышать их от Джисона, ведь когда дело касается постели, молить начинает Минхо.

«Ты — мое вдохновение!» Минхо зажмуривается. Под веками тут же рисуется обманчиво милое лицо. Размыкая губы шире, он ощущает, как краска начинает заполнять рот сладковатым привкусом, едким жжением. Она проникает глубже, в горло, в легкие, заполняя собой все пространство внутри, превращая его в живую палитру, на которой одержимость рисует свои узоры. Хан Джисон возьмет его в руки, и вся она вытечет через отверстия, яркие цвета эмоций смешаются в уродливую бурую массу.

Сильно дернув, Джисон потащил лодыжку Минхо на себя, заставив того распластаться на твердом полу, накрыл своим телом и обнял. Крепко и сильно прижал к своей груди, уперся лбом в плечо и тихо вздохнул. Минхо телом почувствовал его любовь, ощутил ее, лежащую между ягодиц, поддался ей, двинув тазом навстречу, чем совершил ошибку — Джисон сильнее вдавился, шумно выдохнул и едва ли слышно что-то произнес.

В своей жизни Джисон столкнулся с большой проблемой: у него маленький член. Не то чтобы это мешало ему жить, но мешало.

У Джисона было слишком игривое настроение, а спешка Минхо приводила его к чистейшему восторгу, вселяла уверенность, которая толкала к исполнению задуманного безумства.

Минхо застыл перед ним на коленях, словно воплощение древнего порока — не просто поза, а целое искусство соблазна, где каждый изгиб тела, каждое движение было тщательно продумано и исполнено с особым шармом. Роскошное черное кружевное белье облегало его фигуру подобно второй коже, превращая каждый его взгляд в откровенное признание в обожании.

Джисон оказывается слишком слаб, чтобы попытаться хотя бы дернуться. Он чувствует теплое и мягкое тело Минхо. Оно согревает, дарит блаженную негу, позволяет отвлечься от ужасного положения, и Джисон обмякает в щупальцах совсем. И в тот момент Минхо отходит, вытаскивает склизкую извивающуюся конечность из горла, отпускает талию.

— Давай переспим! Джисон давится воздухом. О него же и спотыкается. — Перестань! — ворчит Джисон, скрывая нервозность копошением в волосах. — Я почти убился. — Нет. Правда, давай! У меня дико плохое настроение. — И ты решил, что я та самая игрушка, которая его поправит? Ты пришел не в ту квартиру. Иди к себе и скачи на своем дилдо сколько влезет.

«Ох, руки», — подумал Джисон. Минхо не сказал о члене. Он со всей силы любил его, но Минхо был извращенцем с большой буквы. Руки Джисона он любил больше. Особенно правую. Особенно, когда она полностью в его заднице.

И Минхо считал, что ничего приятнее рева его «харлея» он не слышал, но когда сладкие стоны Джисона коснулись его слуха, он забыл о нескончаемой жизни на дорогах, о прокуренных барах и хамоватых приятелях. Перед ним на коленях стояло темное божество, чья кожа служила корсетом. Оно плакало от удовольствия и просило больше. Снова и снова.

Спрыгнув с шеста, парнишка принялся рисовать круговые движения бедрами, плавно водил руками по своему телу, трогал самые притягательные для Джисона места и нахально ухмылялся. «Ты можешь лишь смотреть, но я могу трогать».

Джисон редко бывал сверху. Он любил принимать Минхо, любил скакать на нем, подставляться, но в те моменты, когда именно Минхо раскрывался под ним, как бутон молодой розы, он сходил с ума, снова понимая, что быть сверху он не мог по одной простой причине — пассивный Минхо заставлял его кончаться, как личность, и кончать слишком быстро.

— Ты хочешь Чан-хена? — спросил Джисон в лоб, чем заставил Минхо не только лишиться речи, но и забыть, как дышать. Чан натянуто рассмеялся, но в его взгляде не было привычной насмешки — скорее, любопытство; он покраснел. В комнате повисло напряженное молчание. — Что он говорит? Это правда? — спросил Чан. — Ты не должен стесняться, — продолжил их игру Джисон. — Не после того, как твой маленький миленький член вскочил от одного лишь моего вопроса.

— Поспорим? Две недели без этих твоих… анальных оргазмов, — брезгливо начал Чанбин. — Если не смогу? — с безразличием спросил Джисон, абсолютно точно зная, что не сможет. И не по тому, что в деревне все же мог найтись прекрасный Апполон, а потому что в его глянцевом оранжевом чемодане, зарытый глубоко под узкие слаксы, лежал новенький вибратор, производитель которого обещал уничтожить его простату. А, добравшись, Джисон был наполнен решимостью въебать спор, заключенный минутами сорока ранее.

— Не смогу, — скулит Минхо. Он кладет ладони на свое лицо, прижимает их к горячим щекам, давит пальцами на плотно зажмуренные веки. Слезы текут по вискам. — Я не смогу кончить, Сон-и. Хватит. — Сможешь, — заверяет Джисон, скользя между малыми и большими половыми губами липкими от смазки пальцами. Он с благоговением смотрит на разбухший клитор, большим пальцем оттягивает капюшон. Не может оторвать взгляд от мокрой розовой дырочки, от налитых больших половых губ.

— Ты выглядишь печально, но прекрасно, — сказал Джисон. Мокрые ресницы Минхо едва заметно затрепетали, а жадные и темные глубины внутри него разверзлись, чтобы утащить Джисона на дно. — Я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось, — произнес Минхо. — Ты же не скажешь наутро, что все было ошибкой? Не сделаешь вид, что ничего не произошло? — Я, по-твоему, подросток? Мне почти сорок, Минхо, и я умею нести ответственность за слова и поступки.

А дальше все происходит словно в бешеной перемотке. Минхо почти не успевает запомнить присходящее, не успевает проследить за действиями, как обнаруживает себя распластанным по кровати, голым и с засыхающей спермой на груди. И он уверен, что это не его, потому что рядом лежащий человек, раскинув руки, дышит так же тяжело и смотрит блаженно в потолок. Рождественские огоньки подсвечивают его кукольное личико, и Минхо считает, что эту катку он затащил, поскольку получил больше, чем звезду.

И Сынмин хотел. Хотел всех этих касаний, чужих чувств и продолжения. Ему было стыдно признаться себе, но ему так сильно хотелось согласиться на неозвученное предложение двоих и просто поплыть по течению, отдаться громкому, но действенному «будь, что будет». — Вперед, — повторил он последнее слово Минхо бесстрастно и с присущим ему безразличием, не показывая, как хорошо ему было в дикой жаре и под ладонями Джисона.

Но разве можно назвать Джисона на коленях хулиганом? В этот момент Джисон — самый лучший, самый драгоценный и самый умелый. Так, как лижет он, Минхо не лизал никто. И дело вовсе не в скудном опыте с другими партнерами, дело в чувствах.

Это было очень неожиданно для Минхо. Он абсолютно не предвидел такого, даже не думал, что когда-нибудь это могло бы случиться. Он никогда не воспринимал теплое отношение от Джисона как что-то особенное, не придавал значения касаниям и словам. Даже когда Джисон говорил, что любит его, обожает его, Минхо расценивал это как еще одно проявление крепкой дружбы. «Додружились», — думал он, ощущая, как Джисон посасывал его язык.