саша покидает балкон слишком быстро. вот так просто, даже не сказав ни слова на печальное прощанье, нарочно задевая сидорина в проходе собственным плечом. а может он просто знал, что это была уж точно не последняя их встреча с глебом.

А ведь в нашей квартире тоже была весна, помнишь?

страшнее смерти, когда умирать совсем не хочется, может быть только непонимание. любое. и саша многого не понимает, на самом деле. медленно сходит с ума, пока пытается сбежать от себя, от мыслей собственных, противных до жути. сбегает от жалкого сообщения — « я скучал по нему »

викторов чувствовал накаляющийся узел, когда грубые рваные выдохи ясюкевича превращались в трудно сдерживаемые стоны, когда губы не смыкались, когда по вискам отдавало слишком сильно, когда чужие пальцы до красной боли впивались в его плечи, а всё тело отдавалось на каждый толчок, — мои лярвы побыстрее будут.

близко, но так чертовски далеко. мысли ужасные с новой силой угнетают, заставляют всех существ, тихо притаившихся в закромах души, начинать скребсти по всем самым сокровенным струнам так сильно, что хочется бежать, пока не растворишься на ветру. больше никогда не приходить. никогда больше не появляться в чужих глазах, которые засияли с собственным приходом.

хотелось ли ему высказаться? конечно. они так и не поговорили после этого дня — собственная гордость убила его быстрее. но глеб по-прежнему молчит, медленно затягиваясь и выдыхая ядовитый дым. музыка стала вдруг тише, как будто народ рассосался, однако он видит все тех же людей. значит, это все только в голове? все опять стало бессмысленным? удивительно, но даже мёрзнуть начал. затрясло, как никогда из-за ощущения нереальности.

шумно сглотнув, саше приходится даже глаза отвести, чтобы в себя придти. чужие холодные руки обжигали горячую кожу, отчего только сильнее накатывало удовольствие. глеб слишком хорошо знает, где его слабые места и постоянно пользуется этим в своих целях. в самых коварных. неправильных.

глеб заливает в себя очередной глоток пива – самое бесполезное действие, что он совершает на данный момент. он давно уже не забывает себя в алкоголе и борделях, как делал это даже в отношениях с александром.

ясюкевич был зол на викторова, едкая обида буквально съедала его и заставляла вести себя отталкивающее, но александр даже не чувствовал вину за свои действия, ведь глеб сам виноват.

глеба нельзя словить, не поймать его на вскользь оброненном слове — клятвы в любви ведь не было, да и вечер промолчал. равнодушие ничего не сможет побороть, так почему бы и не оставить эти попытки?

Не ссыте признаваться в любви, ребята.

Тысяча рук, воспоминаний. Глеб всё испортил. Во всем виноват только он. Или я?

ー я нужен только тогда, когда тебе хуево. от тебя ни любви, ни доверия. — последние годы были такими пустыми, но одиночество не может напугать его. саша перерос этот момент. но с викторовым не так ведь. он был особенным.

алкоголь меняет самоощущение. мир воспринимается острее, ярче, чувственнее. пёстрые огни пытаются дотянуться до незаметного остальными угла, где разгоряченное дыхание на ухо вызывает поток будоражащих мурашек и рваных возбужденных вздохов.

у них всегда так- ярко, безумно, хаотично, резко и громко. они бросаются из одной крайности в другую. любят– невозможно сильно, спасают и заботятся, погружаются в ощущения любви, жажды и нежности, совершают глупые влюбленные поступки, а ссорятся– погружаются в злость, не хотят слушать, взгляды острые бросают друг в друга, будто враги, а потом хлопает дверь и понимание сваливается грузом.

лишь луна будет знать о том, как саша, со слабостью поднимая руку с карандашом, пытается снова воссоздать чужой портрет хотя бы в строчках. единственный способ не забывать, помнить, держать в голове в моменты одиночества и паники того, кто когда-то перевернул мир и доставал звезды с самого неба.

ночь откровенна. она всегда предстаёт обнажённой, что невозможно скрыть тайны своего запутанного мира. все чувства становятся раскалёнными- дотронешься наверняка обожжешься. ночью ощущаешь настоящую свободу, если, конечно, не просыпаешься в поту и бреду от жутких картин, что всего пару секунд назад мелькали живыми силуэтами.

— Ты нахуя к Ире полез? — пустая гримерка эхом отражает пропитанный ядом голос Саши. Глеб вопросительно вскидывает брови в ответ, обдолбанный мозг работает медленно, считай, не работает вовсе. Почему Саша не уехал сразу после выступления? Его дожидался? Глеб специально приехал на площадку позже, часа за три до своего выхода всего, чтобы с бывшим другом не пересекаться, а теперь в глаза ему смотреть избегает; мутный взгляд останавливается где-то за чужой спиной.